Проблема единства добродетели и счастья в этике Аристотеля: можно ли быть счастливым мерзавцем?

Можно ли быть счастливым мерзавцем?

Спросите любого прохожего, чего он хочет от жизни, — и рано или поздно за всеми ответами про деньги, здоровье и любовь проступит одно слово: счастья. Мы хотим быть счастливыми. Ради этого учимся, работаем, копим, влюбляемся, строим планы. Счастье — та невидимая точка, к которой сходятся все дороги.

А теперь неудобный вопрос. Представьте человека, у которого есть всё — богатство, слава, удовольствия, — но добыл он это ложью, предательством и чужими слезами. Счастлив ли он? Большинство из нас замнётся. Вроде бы у него есть то, что мы называем счастьем, но что-то тут не сходится. Именно на этой неувязке две с половиной тысячи лет назад споткнулся Аристотель — и предложил ответ, который до сих пор никто толком не опроверг. Он заявил: по-настоящему счастливым может быть только достойный человек. Разберёмся, как он к этому пришёл и прав ли был.

Счастье, которое не про хорошее настроение

Прежде чем двигаться дальше, надо расчистить одно недоразумение. Слово «счастье» у Аристотеля означает совсем не то, что мы привыкли под ним понимать сегодня.

Мы обычно называем счастьем приятное чувство: удачный день, вкусный ужин, радостную встречу. Это мимолётное состояние, которое приходит и уходит. Греческий философ имел в виду нечто иное — не эмоцию, а качество целой жизни, взятой от начала до конца.

Это не «мне сейчас хорошо», а «моя жизнь удалась».

Разница огромная. Приятные чувства может испытывать и человек, проживающий жизнь впустую, — достаточно съесть что-то сладкое. Эвдемония же не покупается за минуту удовольствия. Её нельзя ощутить утром и потерять к вечеру, потому что она относится не к моменту, а ко всему пути. Аристотель прямо говорил: об одном дне нельзя судить, счастлив человек или нет, как по одной ласточке нельзя объявить, что пришла весна.

Отсюда вытекает неожиданный поворот. По Аристотелю, судить о счастье человека можно едва ли не в самом конце его пути — когда видна вся картина целиком. Тот, кто цвёл в молодости, а под старость всё растерял и предал себя, прожил не такую уж счастливую жизнь. Счастье — это итог, а не вспышка. Мы же сегодня чаще гонимся именно за вспышками, удивляясь, почему их сумма никак не складывается в удовлетворённость.

Высшая цель, ради которой всё остальное

Чтобы понять, почему Аристотель поставил счастье так высоко, нужно проследить за одним его хитрым рассуждением. Оно простое, но меняет всё.

Задумайтесь: почти всё, что мы делаем, мы делаем ради чего-то другого. Учимся — ради профессии. Работаем — ради денег. Деньги нужны — ради вещей и безопасности. Каждая цель оказывается ступенькой к следующей. И вот Аристотель спрашивает: а есть ли на вершине этой лестницы что-то, чего мы хотим ради него самого, а не ради чего-то ещё?

Такая цель есть, и это счастье. Никто не спросит вас: «А зачем тебе быть счастливым?» — вопрос звучит нелепо. Мы хотим здоровья, чтобы быть счастливыми; хотим денег, чтобы быть счастливыми. Но само счастье не нужно нам «для чего-то». Оно — конечная станция, дальше которой ехать некуда.

Высшее благо — это цель, к которой человек стремится ради неё самой, а всё прочее — лишь средство её достижения. У Аристотеля таким высшим благом и оказывается эвдемония, венчающая всю пирамиду человеческих устремлений.

А при чём тут добродетель?

Итак, цель ясна — счастье. Но как его достичь? Здесь Аристотель делает свой самый смелый ход, который и составляет сердцевину всей проблемы. Он связывает счастье не с удачей, не с богатством и не с удовольствием, а с добродетелью.

Ход рассуждения такой. У каждой вещи есть своё предназначение, своя работа, которую она выполняет лучше всего. Нож создан резать, и хороший нож — тот, что режет остро. Глаз создан видеть, и хороший глаз видит ясно. А в чём предназначение человека? Что он умеет такого, чего не умеет больше никто в природе?

Ответ Аристотеля: разумная деятельность. Растение просто растёт, животное чувствует и движется, а человек — единственное существо, способное мыслить и действовать по разуму. Значит, хорошо прожитая человеческая жизнь — это жизнь, в которой разум работает как надо, в полную силу и на совесть. А деятельность разума, выполненная превосходно, и есть добродетель.

Арете (добродетель) в понимании Аристотеля — это не набор благих качеств «про запас», а деятельное совершенство: способность человека наилучшим образом делать то, что ему свойственно по природе, то есть жить и поступать разумно.

Улавливаете связь? Счастье — это жизнь, реализованная в полной мере. Полная реализация человека — это деятельность его разума на высшем уровне. А такая деятельность и называется добродетелью. Круг замкнулся: счастье и добродетель оказываются не двумя разными вещами, которые ещё надо как-то состыковать, а двумя сторонами одного и того же.

Добродетель — это глагол, а не существительное

На этом месте стоит остановиться подробнее, потому что тут прячется одна из самых свежих мыслей Аристотеля. Мы привыкли думать о добродетели как о свойстве: человек добрый, честный, храбрый — будто это ярлыки, которые к нему приклеены. Аристотель смотрит иначе.

Для него добродетель — не то, чем ты обладаешь, а то, что ты делаешь. Мало иметь храбрость где-то внутри, как деньги на счёте. Храбрость проявляется только в храбром поступке. Справедливость существует лишь тогда, когда ты справедливо действуешь. Добродетель, спрятанная в шкафу и никогда не пущенная в дело, — это вообще не добродетель.

Именно поэтому счастье у Аристотеля — это тоже деятельность, а не покой. Счастливый человек — не тот, кто откинулся в кресле, всего достигнув, а тот, кто активно и хорошо живёт прямо сейчас. Счастье — это не награда за добродетель, выданная в конце, а сама добродетельная жизнь в процессе.

Золотая середина: добродетель как точное попадание

Хорошо, добродетель — это правильная деятельность. Но что значит «правильная»? Как понять, где проходит граница между храбростью и глупым безрассудством, между щедростью и расточительством? Здесь Аристотель предлагает свой знаменитый принцип середины.

Мезотес (середина) — принцип, согласно которому добродетель есть золотая середина между двумя порочными крайностями: недостатком и избытком одного и того же качества. Порок — это всегда «слишком мало» или «слишком много», а добродетель — точная мера.

Возьмём храбрость. С одной стороны от неё — трусость, недостаток отваги. С другой — безрассудство, её избыток, когда человек лезет на рожон без всякого смысла. Храбрость расположена ровно посередине: смело встретить опасность, когда это оправдано, и отступить, когда безрассудно рисковать. То же с щедростью: между скупостью и мотовством. То же с чувством собственного достоинства: между самоуничижением и надменностью.

Но тут есть важная тонкость: середина — не арифметическая. Это не механическое «поделить пополам». Для каждого человека и каждой ситуации точка равновесия своя. Найти её — задача не расчёта, а особого умения, чутья, которое приходит с опытом. И вот здесь на сцену выходит главный герой этики Аристотеля.

Практический разум: штурман нравственной жизни

Если добродетель — это попадание в точную меру, то нужен кто-то, кто эту меру определяет в каждом конкретном случае. Никакая книга правил не подскажет заранее, как поступить именно сейчас, с этим человеком, в этих обстоятельствах. Нужна живая способность верно судить. Аристотель называет её фронесисом.

Фронесис (практическая мудрость, рассудительность) — это способность человека в каждой конкретной ситуации верно определять, что и как следует делать для достижения блага. Это не отвлечённое знание, а умение принимать правильные решения в живой, изменчивой жизни.

Фронесис — не то же самое, что учёность или сообразительность. Можно быть блестящим математиком и полным профаном в житейских решениях. Практическая мудрость — это чутьё на верный поступок, которое рождается из опыта, размышления и привычки поступать хорошо. Именно она соединяет знание о добре с конкретным действием.

Вот почему у Аристотеля не бывает по-настоящему добродетельного человека без практической мудрости — и наоборот. Доброе намерение без рассудительности оборачивается неуклюжей глупостью: хотел помочь, а сделал хуже. А холодный расчёт без нравственного стержня превращается в изворотливость мошенника. Только вместе — добрая воля и мудрое суждение — они дают достойный поступок. Фронесис и есть тот мост, что связывает добродетель характера с реальной жизнью, а через неё — со счастьем.

Получается стройная конструкция. Практический разум находит золотую середину в каждой ситуации. Попадание в эту середину и есть добродетельный поступок. Жизнь, сотканная из таких поступков, и есть эвдемония. Всё держится вместе, как единый механизм, где ни одну деталь нельзя вынуть без ущерба для целого.

Главный спор: а нужна ли счастью удача?

Теперь честно посмотрим на слабое место этой красивой теории. Если счастье целиком зависит от добродетели, а добродетель — в наших руках, то выходит, счастливым может стать кто угодно, просто решив жить правильно. Но так ли это? А как же болезни, нищета, потеря близких, удары судьбы?

Аристотель был слишком честным мыслителем, чтобы это игнорировать. Он признавал: полное счастье требует не только добродетели, но и некоторых внешних благ. Трудно быть счастливым в тяжкой болезни, крайней нищете или полном одиночестве. Достойная жизнь нуждается хотя бы в скромной опоре — здоровье, друзьях, средствах к существованию.

Возьмём двух добродетельных людей. Один живёт в достатке, окружён друзьями, здоров и занят любимым делом. Другой честен и мужествен ровно так же, но прикован болезнью к постели, беден и одинок. Аристотель не станет лукавить и утверждать, будто оба одинаково счастливы. Внешние обстоятельства второму мешают развернуть свою добродетель в полноценную деятельность. И всё же — вот ключевой момент — даже в беде достойный человек несчастнее подлеца не станет.

Может ли негодяй быть счастливым?

Вернёмся к вопросу, с которого всё началось, — к тому благополучному мерзавцу. Теперь у нас есть инструменты, чтобы ответить на него по-аристотелевски.

С точки зрения философа, счастливый негодяй — понятие противоречивое, вроде круглого квадрата. Ведь счастье — это жизнь, реализованная наилучшим образом, то есть добродетельная. Мерзавец же, как бы он ни был богат, живёт против своей человеческой природы: его разум служит не благу, а обману и вреду. Он проживает жизнь неудачно, даже если купается в роскоши. У него могут быть удовольствия, но эвдемонии — полноты состоявшейся жизни — у него нет и быть не может.

За внешним лоском такого человека, если верить Аристотелю, всегда прячется внутренний разлад. Он не в ладу с собой, не имеет настоящих друзей (ведь дружба возможна только между достойными людьми), не знает покоя совести. Его удовольствия — как еда без насыщения: сколько ни поглощай, пустота внутри не заполняется.

И наоборот — добродетельный человек в стеснённых обстоятельствах сохраняет то, чего у негодяя нет никогда: согласие с самим собой. Он может страдать от внешних бед, но он не презирает себя, не мучается стыдом, не боится разоблачения. У него есть тот внутренний фундамент, на котором только и может вырасти подлинное счастье, стоит судьбе дать ему хоть немного простора.

Почему Аристотель до сих пор не устарел

Может показаться, что рассуждения древнего грека — музейный экспонат, любопытный, но бесполезный. На деле именно сегодня они звучат неожиданно остро, потому что наш век построил культуру, во многом противоположную аристотелевской.

Нам постоянно продают счастье как товар и как чувство. Купи это — и станешь счастливым. Получи вот столько лайков, удовольствий, впечатлений — и будешь на вершине. Счастье превратили в набор ярких моментов, которые нужно копить, как фотографии. И многие люди, собрав внушительную коллекцию таких моментов, вдруг обнаруживают внутри пустоту и недоумевают: у меня же всё есть, почему мне так неспокойно?

• Счастье — это не чувство, а качество жизни — гонка за приятными эмоциями не складывается в удовлетворённость целым;
• Счастье — это деятельность, а не обладание — не то, что у тебя есть, а то, как ты живёшь и что делаешь;
• Характер важнее обстоятельств — то, каков ты сам, надёжнее того, что тебя окружает и может исчезнуть;
• Добро и благополучие связаны — жить достойно и жить хорошо в конечном счёте одно и то же, а не разные пути.

Человек добился всего, о чём мечтал в юности: должность, квартира, машина, поездки. По всем внешним меркам он преуспел. Но ловит себя на странном чувстве — будто бежал за призом, а в руках оказалась обёртка. Аристотель объяснил бы это просто: наш герой перепутал средства с целью. Он копил внешние блага, думая, что они и есть счастье, а счастье всё это время было в другом — в том, как именно он живёт, чем занят его разум и в ладу ли он со своей совестью.

Вот главная подсказка Аристотеля современному человеку: перестать спрашивать «что мне получить, чтобы стать счастливым?» и начать спрашивать «каким мне быть и что делать, чтобы жить достойно?». Первый вопрос ведёт по кругу вечной погони. Второй выводит на прямую дорогу.

Вернёмся к нашему благополучному мерзавцу из начала статьи. Теперь понятно, почему мы замялись, отвечая на вопрос о его счастье. Интуитивно мы чувствуем то же, что две с половиной тысячи лет назад строго доказал Аристотель: между «жить хорошо» и «жить достойно» нельзя провести границу. Это одно и то же.

Суть его ответа на проблему единства добродетели и счастья такова. Счастье — не мимолётное чувство, а полнота удавшейся жизни, высшая цель, ради которой существует всё остальное. Достигается оно не удачей и не богатством, а добродетелью — деятельным совершенством человека, живущего по разуму. Добродетель — это точная мера между крайностями, а находить её в каждой ситуации помогает практическая мудрость. Внешние блага важны, но вторичны: они могут украсить достойную жизнь, но не способны заменить её сердцевину. А потому добродетель и счастье не просто дружат — они срослись в единое целое.

И главная мысль, которую стоит унести с собой: счастье нельзя получить, его можно только прожить. Оно не хранится на складе внешних благ и не покупается за удовольствия. Оно рождается изнутри — из того, как человек поступает изо дня в день, из согласия с собственной совестью, из деятельной, разумной, достойной жизни. Аристотель предложил нам не рецепт мгновенной радости, а нечто гораздо более прочное — понимание того, что хорошая жизнь и хороший человек в конце концов оказываются одним и тем же.