Генрик Ибсен. Философия личности автора и его вклад в развитие театра Норвегии

Удивительно, как имя Ибсена в наши дни окружено молчанием и забвением. Речь идет не о каком-то мимолетном литературном явлении, которое быстро восходит и исчезает с европейского горизонта; это «скандинавский гений», открывший вместе с Кнутом Гамсуном и несколькими другими писателями Северной Европы всему миру душу великих скандинавских стран. Мы говорим об авторе таких произведений, как «Пер-Гюнт», «Бранд» и «Призраки», которые глубоко задели умы и сердца целой эпохи. Его пьесы многие годы оставались в репертуаре столичных театров, а сам Ибсен был признан не только выдающимся выразителем чувств европейской элиты, но и значительным, даже великом писателем. «Пер-Гюнта» сопоставляли с «Гамлетом» и «Фаустом», отнесли к вечным произведениям человеческого духа, а Ибсена поставили в один ряд с Шекспиром и Гётой. Он, казалось, снес барьеры между народами и климатами, и его приверженцы, забывая о своих национальных границах, ощущали себя «гражданами мира». Южная, романская Италия простирала руку северу в лице Элеоноры Дузе, и интерес к Ибсену, как указывает в своих мемуарах французский актер Люнье-Поэ, был великим даже в Южной Америке. Русский Восток воспринимал Ибсена как своего, родного автора.

Место Г. Ибсена в литературе и признанность его творчества 

Молчание французской прессы можно объяснить: во Франции ему меньше всего уделяли внимание. Антуан и Люнье-Поэ на сцене, а «присяжный» ибсенист граф Прозор в литературе старались преодолеть стену равнодушия и вывести своего кумира на вершины успеха с огромными усилиями. Но что можно сказать о равнодушии русских? Не только в советской России, где, может быть, сейчас не до Ибсена, но и среди эмиграции, та самая элита, которая восхищалась его творчеством, практически не вспоминает о нем, за редчайшими исключениями. Между тем, Ибсен когда-то был желанным гостем в России, символом — интеллигенция им восторгалась, его работы ставили «чеховские» круги, Художественный театр ставил его пьесы, а символисты признали его своим предшественником. Комиссаржевская сильно связала свое имя с ибсеновскими героинями. Голос скандинавского писателя звучал как предвестник новой эры, но при этом напоминал о вечных истинах. Социальные проблемы, поднятые в «Кукольном домике», «Бранде» и «Отцах города», воспринимались как актуальные. Казалось бы, кого сейчас волнует, уйдет ли Нора от мужа, или Госмер свяжет свою судьбу с Ревеккой? Однако личные драмы героев отходили на второй план, в центр выходили их социальные мотивы и последствия.

Именно эта социальная направленность принесла Ибсену наибольшее признание. Но нельзя забывать, что привлекало к нему и нечто большее, чем просто борьба за женское равноправие или противостояние мещанскому укладу.

«Призраки» ставили вопросы о наследственности и о том, кто несет ответственность за грехи предков, предвосхищая фрейдовский психоанализ. В конце концов, к Ибсену тянулись, как к источнику живых человеческих переживаний, надеясь на некое новое ощущение. В этом, надо признать, и заключалось большое достоинство поколения начала века: оно готово было поддержать любой «новый трепет» и активно бороться за него, пробивая ему дорогу.

Литературное наследие Ибсена. Символизм в истоках

Наследие Ибсена стало незыблемой «культурной ценностью». Конечно, его социальные устремления выглядели уже устаревшими, а «новый трепет» стал привычным. Тем не менее, вечная человеческая суть действий оставалась необычайно значимой.

• Пер-Гюнт, Росмер и Освальд воспринимались в том же ключе, что и Гамлет;
• Сольвейг была не меньшим символом «вечно женственного», чем Офелия или Маргарита. Несмотря на все это, возникало ощущение, что это не Гёте и не Шекспир.

Тем не менее, среди писателей последних пятидесяти лет Ибсен продолжал занимать одно из первых мест, пока, незаметно, он не выветрился из нашей памяти.

И вот — он выветрился окончательно, не только из памяти «эмигрантского поколения», но, похоже, и старших. Что же произошло? Неужели это просто забывчивость и неблагодарность? Если же причины более серьезны, то важно попытаться понять произошедшие с нашим сознанием изменения, приведшие к такому резкому охлаждению. Нельзя же без объяснений снять писателя с пьедестала «Шекспиров» и зачислить в разряд устаревших бездарностей. Возможно, имеет смысл, хотя бы для проверки, перечитать некоторые драмы Ибсена.

Без сомнения, не только Ибсен не равен Шекспиру, но во многом он устарел и утратил свежесть. Не будем впадать в другую крайность: легко сбрасывать авторитеты «с парохода современности», но сложно это обосновать. Конечно, Ибсен не ничтожный писатель, и отрицать его роль в истории литературы было бы неправильно. Без него какие-то элементы литературы недоставало бы, и многие современные произведения не могли бы появиться. Но в общем и целом, нельзя обмануться: до истинно великого писателя Ибсен все-таки не дотянул.

Реакция на его «социальные запросы» в этом контексте показательна. Жизнь всегда движется вперед, актуальные проблемы неизбежно теряют остроту, как бы их ни решали. Это порок замысла, первородный грех любой социальной литературы — не только той, что пишется на заказ, как сейчас в советской России, но и свободной, как у Ибсена. Вопросы, поднятые Ибсеном, сегодня выглядят не так актуально. Невозможно сегодня волноваться из-за злоключений Норы, ведь «Кукольного домика» уже не существует, как и той среды, в которой задыхалась героиня Ибсена; то, что было для нее вопросом жизни и смерти, современная женщина решает в ином контексте, с другим сознанием. Личная драма остается, но она не производит никакого впечатления. В том-то и беда, конечно. Великий писатель способен говорить о временных, преходящих явлениях, но подводя под них убедительную, вечную основополагающую идею. Социальные аспекты распадаются, но человеческая трагедия остается прежней, вызывающей «ужас и сострадание», как это написано в литературных учебниках. Однако «ужас и сострадание» к Норе или к «Дикой утке» у нас отсутствуют. Более того, порой на лице появляется улыбка снисхождения — что может быть ужаснее такой невольной усмешки?

Увы, подобное ощущение иногда вызывают не только социальные моменты в драмах Ибсена; в его самых глубоких и трогательных произведениях вдруг может резонировать фальшивая, чрезмерно высокопарная интонация, неоправданный символ, который когда-то действовал гипнотически, но теперь утратил свою силу и выглядит наивно. Люнье-Поэ упоминает в своих воспоминаниях интересный эпизод, очень характерный для восприятия таких символов людьми, не впитавшими атмосферы, окружающей ибсеновские драмы. В одном южном французском городе в театре шла пьеса «Призраки» — кажется, более патетичную драму представить трудно. Пафос нарастает и достигает предела в последней сцене, когда умирающий Освальд видит, как солнечные лучи пробиваются сквозь норвежский туман: «Мама, солнце»! Для сторонника Ибсена это символом истины, света и освобождения перед смертью. Но зрители из южной Франции, неподготовленные к этой патетике и, вдобавок, жарившиеся на солнце в течение дня, ответили на восклицание Освальда громогласным смехом.

Можно сказать, что это случайный инцидент, вызванный невежеством, но он весьма показателен. Преодолеть климатические и жизненные различия Ибсену не удалось. Возьмите другой, более поразительный пример, который справедливо судит ибсеновский символизм в его истоках. Кто не помнит «Строителя Сольнеса», ставшего олицетворением прогресса и духовного устремления — вперед, выше, все выше? Да, лозунг, безусловно, благороден. Но если перечитать эту пьесу, то благородство символа оборачивается натянутой риторикой: инженер, поднимающийся на построенной им башне, чтобы подтвердить своей возлюбленной верность высоким идеалам и падающий с этой высоты, невольно вызывает комический эффект. Нет, такой символ можно воспринять только в школе.

Наше время обращается к символизму, и вряд ли это всего лишь поверхностная реакция. Суд — иногда строгий, но при этом трезвый и честный — обязательно необходим для пересмотра символизма. Тем более что его глубинные, первичные устремления современность не отвергает и не выбрасывает за борт. В некотором смысле каждое искусство является символичным, ведь оно, по словам Вячеслава Иванова, «движется от реального к более реальному». «Все преходящее — лишь подобие», — заметил Гёте еще до появления символизма как литературного направления. Искусство, органично подчеркивающее это подобие и вскрывающее вечную сущность, никогда не откажется от символа. Но символизм, хотя и напомнил искусству о его истинной природе и в этом прав, сам пересек определенную черту. Каждое переживание по своей природе символично, но стремление жить и писать с использованием символов — значит, искусственно направлять свои переживания по чуждому им пути, форсировать их, и, следовательно, снижать их значимость. «Фауст» органично символичен и, поэтому, действителен на уровне, тогда как драмы Ибсена, во многом, нарочито символистичны и постепенно теряют свою остроту и убедительность.

Тем не менее, в текстах Ибсена всё еще можно найти множество значимого. Сквозь нарочитость пробивается искреннее дыхание, и многие страницы «Пер-Гюнта» или «Росмерсгольма» преобразуются, если и не в мистерию, как считали ранее, то хотя бы в живую человеческую драму. Однако ни одно из произведений Ибсена не выдержало полного испытания временем. Конечно, их будут читать и дальше из-за той человечности, которая прорывается из строк; но ореол их поблек, атмосфера исчезла, и вопрос о месте Ибсена в мировой литературе решен отрицательно. И, вероятно, это навсегда.