Жанр исторического романа в литературе русской эмиграции - творчество Марка Алданова

Судьба и философия истории в эмигрантской прозе

В период, когда советские литераторы искали и утверждали историческую закономерность развития, ведущую к Октябрьской революции, подчёркивая значимость народных масс и прогрессивно мыслящей личности, совершенно иная концепция формировалась в произведениях русских эмигрантов за границей. Именно в этой культурной среде работал и создавал свои сочинения Марк Александрович Алданов (1889–1957). Особенностью мировоззрения этого автора является глубочайшая убеждённость: в ключевых исторических процессах основополагающее значение имеет Его Величество Случай. В собственных романах, которых насчитывается шестнадцать и которые охватывают исторический отрезок времени c 1762 по 1952 год (то есть от эпохи Петра III до сталинского времени), Алданов всегда относился к случаю как к главному действующему лицу – это выражение он всегда выделял заглавными буквами.

Сам писатель, а точнее Марк Александрович Ландау (псевдоним Алданов является анаграммой родовой фамилии), появился на свет в Киеве в обеспеченной интеллигентной семье. Получив всестороннее образование, юный Ландау владел сразу несколькими иностранными языками. К 1910 году он окончил Киевский университет, причем сразу по двум направлениям: юриспруденции и химии. Впоследствии им были написаны и опубликованы солидные работы по химии, которые пользовались уважением в академической среде, но истинное его призвание оказалось литературным. Уже в 1915-м Алданов дебютировал как эссеист и литературовед с книгой «Толстой и Роллан», где делал акцент на реалистическом методе Толстого. Фигура Льва Николаевича для Алданова становилась идеалом, недосягаемой вершиной. Известный критик Г. В. Адамович вспоминал, что писатель произносил имя Толстого с такой же благоговейной интонацией, как верующие называют имя Бога.

Мировоззрение писателя окончательно оформилось в годы революционных потрясений. Совершенно определённую, критическую точку зрения на события Октября 1917 года Алданов выразил в литературе, сравнив их с Армагеддоном, апокалипсическим местом последних сражений. Его сочинение «Армагеддон» (1919) было изъято большевиками еще до широкого опубликования, и сам автор был вынужден покинуть Россию. Оказавшись во Франции, будущий популярный романист с головой ушёл в историографические штудии, целыми днями работал в Национальной библиотеке. В 1921 году, приурочив дебют к столетию гибели Наполеона, Алданов выпускает свой первый роман в художественной прозе — «Святая Елена, маленький остров», где обстоятельно и проникновенно описывает последние годы жизни великого императора.

При этом композиционный центр повествования фокусируется не столько на фигуре побеждённого и опального Бонапарта, сколько на переплетении судеб двух персонажей: Сузи Джонсон – падчерицы английского губернатора острова Святой Елены, и Александра де Бальмена – русского дипломата, выполняющего миссию комиссара императора Александра I. Такой авторский выбор сразу задаёт особое направление: Марк Алданов с первого же крупного произведения демонстрирует интерес не к «героям истории» как таковым, а к человеку, проживающему свою судьбу на фоне великих событий. Такой взгляд имеет корни в русской художественной традиции: Пушкин, создавая «Капитанскую дочку», делал историю «домашней», а Толстой, анализируя исторические процессы, проводил их сквозь призму восприятия обыкновенных людей, зачастую совсем не причастных к решениям государственного масштаба. Исследователь М. Карпович писал: у Алданова, сходно с Толстым или Анатолем Франсом, всегда центральным оказывается не блеск парадов и сражений, а человеческая драма, происходящая в их тени. Романист сознательно уводит внимание читателя за кулисы исторического театра, потому что для него имеет значение не событие, а способ его отражения в участи отдельного – и чаще всего «неисторического» – человека.

В романе «Святая Елена, маленький остров» эта методика сразу становится очевидной. Для героини-англичанки Наполеон – «злой Бони», который лишил детей конфет и десертов своим голодомором блокад. Через ее мировосприятие автор рассказывает не только о судьбе острова или императора, но и о сложных хитросплетениях бытовых, социальных и политических взаимоотношений. Алданов прибегает к несобственно-прямой речи, что создает эффект, будто эпоха говорит о себе сама: этот прием был востребован и у «красного графа» Толстого, а также у французских романистов XIX века. Кроме того, несобственно-прямая речь превращается у Алданова в инструмент иронии: она тонко высвечивает абсурд ситуации, контраст идеализированных представлений и безжалостной реальности, причем авторская симпатия к таким героям, как Сузи, совершенно очевидна.

Рядом с ней в повествовании возникает Александр де Бальмен. К этому герою автор испытывает немало уважения – ценит его образованность, душевную тонкость и совестливость. Вместе с тем, любовные авантюры, проявления амбиций в государственных делах автор с чуткой иронией противопоставляет не только поведению Наполеона, но и стремлениям светского общества острова. Образ покорённого императора, который сохраняет работоспособность и впитывает опыт даже в изгнании, укоренён в философских и политических размышлениях Алданова. Этот Бонапарт резко отличается от той фигуры, которую для мировой литературы создали романтики или Толстой: он не только историческая личность, но и многострадальный человек, способный по-прежнему влиять на окружающих одним присутствием.

Знаменательным мотивом становится сцена, где Наполеон бросает камушки в воду и вслед за этим, совершенно неожиданно для наблюдающего за ним дипломата, рождает в душе последнего чувство пустоты человеческих стремлений. Таким образом, иллюзии власти, славы, успеха оказываются эфемерными – вся «великая история» разлетается, сталкиваясь с реальностью. В самом конце произведения эта тема усиливается образом малайца Тоби, который равнодушен к имени Наполеона и убеждён, что единственным настоящим владыкой мира был его собственный раджа — символ относительности и сменяемости исторических авторитетов.

Сама ирония Алданова, как отмечают критики, направлена не на отдельных персонажей, а на абсурд и парадоксальность исторической динамики в целом. Автор не соглашается с толстовским историческим фатализмом: кто движет миром? Случай или необходимость? В трактате «Ульмская ночь» Алданов, обращаясь к древнегреческим понятиям мойры и тюхе (рока и случая), размышляет: человеческий выбор всегда возможен, именно он определяет исход. Даже такой титан, как Наполеон, в предсмертном бреду пытается осмыслить значение своего бытия и приходит к сдержанному выводу: он был лишь игрушкой в руках случайности, и все его победы и поражения – результат не линейной закономерности, а прихотливого совпадения событий.

Алданов и традиции русского исторического романа

В дальнейшем развитии этой идеи Алданов провозглашает Его Величество Случай единственным «режиссером» исторической драмы. Такой взгляд формирует и его историософию, и структуру сюжета каждого произведения. Суть в том, что в истории нет гарантированного прогресса, предопределённости (например, «пулемет сменил пищаль — вот и весь прогресс с XVI века»). Исторические процессы описываются писателем как многослойные, многопричинные и подчинённые множеству сил, среди которых случай выступает как финальная и непредсказуемая инстанция. Эти рассуждения автор раскрывает наиболее полно в трактате «Ульмская ночь. Философия случая», но по сути всё его романное творчество проникнуто данной концепцией. Историк А. А. Кизеветтер подчеркивает, что для Алданова «жизненный вихрь одинаково уносит как ‘маленьких’ людей, так и ‘великих’ сановников», не щадя никого в итоге.

Впрочем, эта позиция вовсе не пессимистична. Наоборот: если отсутствует единая телеология, не существует и страшного принципа «цель оправдывает средства». Человеческая самоценность, нравственный выбор выходят для автора на первый план. Именно поэтому для Марка Алданова понятие свободы не подлежит отмене ни государством, ни историей — оно абсолютное и неприкосновенное право личности. В кульминационный момент "Святой Елены..." Наполеон, оказавшись на острове по воле случая, вновь проявляет свои лучшие черты: в бреду диктует план обороны против врагов Франции. Казалось бы, все решено, итог необратим, но трагизм этого положения и возводит героя на подлинную высоту. Подлинная гуманистическая философия автора в том, что личная мораль, воля, сопротивление случаю могут проявиться именно при тотальной неустроенности бытия.

В романе «Святая Елена...» частная жизнь героев наполняется фоном богатой историко-бытовой детализацией. Алданов, будучи блестящим эрудитом, достоверно и скрупулёзно воспроизводит реалии эпохи, но никогда не делает из этого фетиша: перечисление вещей и атрибутов для него — часть общего художественного рисунка, а не самоцель. В то же время, в этих деталях и наблюдениях всегда прячется скрытый смысл, намёк на философский подтекст происходящего. В данном романе, к примеру, возникает важнейший лейтмотив революции. Наполеон рассуждает о природе революционных потрясений: «Власть всегда захватывается ради бедных, но именно бедные страдают от перемен больше всех». Тема революции проходит через всё творчество Алданова, побуждая его к параллелям: французская и русская революции, трагедия народа и драмы отдельно взятых судеб.

Дальнейшее развитие эта тема получает в романе «Девятое термидора» (1924), а затем – в «Чёртовом мосту» (1925), «Заговоре» (1927), где сквозь призму исторических событий автор исследует скрещение личных и массовых мотиваций участников перемен. «Святая Елена, маленький остров» становится финалом тетралогии «Мыслитель»: символика названия этого цикла связана с образом химер с собора Парижской Богоматери, воплощающих насмешку истории и её иррациональность.

Алданов особенно изобретателен в подборе символических деталей и названий. Роман «Ключ» (1929), открывающий одноимённую трилогию о судьбах отечественной интеллигенции, несёт в себе идею разделённости мира на два типа: видимый, рационально устроенный, и потайной, стихией которого становится иррациональное и непредсказуемое начало. Именно этот второй мир, исторически «мир случайных рывков», приносит и бури, и революции, и расцветы искусства, и личную любовь. Персонажи размышляют: дверь между мирами надо бы запереть — вот только ключ всегда теряется, а зло и катастрофы неизбежно вторгаются в человеческое существование наравне с вдохновением и творческими озарениями. Культура, по Афданову, – единственный оплот, который может выдержать шквал исторических бурь и катастроф.

Символизм, поэтика и художественные открытия Алданова

Творчество Алданова имеет уникальное значение и в плане реформирования жанра исторического романа. Несмотря на свою восхищённую приверженность Толстому, Марк Алданов выработал оригинальную теорию повествования, присущую XX столетию, где исторический роман преобразуется в полифоничный жанр. В нём смыкаются элементы философии, поэтические мотивы, публицистические декларации и захватывающая авантюрная интрига. Отдельного внимания заслуживает роман «Живи как хочешь» (1952), в котором, оставаясь верным себе, автор сочетает мотивы детектива, массовой литературы и философского раздумья, иронично привязывая сюжет к традиционным жанровым схемам.

Одновременное развитие и массовой, и классической традиции прослеживается у Алданова на протяжении всей его работы. Детективная фабула служит не столько ради сенсационного эффекта: этот инструмент помогал ему, как когда-то Достоевскому, преодолеть барьер между исключительным событием и каждодневной реальностью, углубить личностное измерение происходящего. В целом авантюрная структура «расслабляет» сложный философский горизонт, делая романы занимательными для массового читателя. Как ни парадоксально, именно сочетание высоких и низких тем, новаторских приёмов и верности традициям русской классики XIX века позволяет Алданову создавать писательские «лабиринты», предлагая глубоко оригинальное прочтение исторической ткани.

Важнейшей задачей и доминантой всей писательской эволюции остаётся вопрос о сохранении моральных ценностей и культурных ориентиров в условиях исторической неустроенности. Как писал Адамович, книги Алданова — «грустные и трезвые», они никогда не позволяют забыть об ответственности человека за свою жизнь и мир вокруг, даже если исторический процесс кажется бессмысленным или хаотичным. В финале своих размышлений и книг писатель неизменно утверждает идею о бессмертии человеческой нравственности, о неуничтожимости искусства даже в условиях всеобщей «жизни под знаком случая». Эта мысль становится своего рода итоговой точкой всего наследия автора — от ранних до последних романов.