Жан де Лафонтен. Творческая биография (1621 — 1695 гг.) и современное восприятие наследия автора

Творческая биография Жан де Лафонтен

Жан де Лафонтен занимает особое место в поэзии XVII века. Многие исследователи литературы считают его одним из самых индивидуальных интерпретаторов классицистической эстетики. Его многообразный талант и уникальная поэтика настолько выделяются, что некоторые, как Буало, даже не упоминают его в своем произведении «Поэтическое искусство». В творчестве Лафонтена отражены важные аспекты французской культуры. Он стал преемником Ренессанса, и его творчество пронизано влиянием таких авторов, как Рабле, Клеман Маро, Маргарита Наваррская, Монтень и Матюрена Ренье. Несмотря на это, Лафонтен не питал симпатий к Ронсару, часто критиковал его, что затем приобрело популярность в стране во второй половине XVII века. Как учителей он выделял Малерба и Ракана, который умер до выхода первого тома «Басен». При этом Лафонтен ценил и прециозную литературу, признавая Вуатюра своим учителем, и увлекался «Астреей». На творчество Лафонтена также повлияли Теофиль, Сент-Аман и Тристан Л’Эрмит. Лафонтен свободно владел латинским (возможно, он изучал его в Париже, где его однокурсником был Фюретьер) и итальянским языками. С ранних лет он с восторгом читал античных авторов, таких как Гомер, Платон, Гораций, Вергилий и Овидий. Это привело к его участию в «споре о древних и новых авторах». Чтение стало его страстью с юности.

Его жизнь вобрала противоречия своей эпохи. В 1641 году он вступил в ораторианский коллеж, но через полгода ушел. В это время, по свидетельству Шарля Перро, он начал создавать свои первые поэтические произведения. Через некоторое время он стал адвокатом и женился. Его первая работа — комедия в стихах «Евнух», написанная в подражание Теренцию, прошла незамеченной. Однако в 1657 году Лафонтен познакомился с министерством Фуке и представил ему игривое стихотворное послание, которое получило большой успех. Госпожа де Севинье высоко оценила его талант. В 1658 году Лафонтен без ведома министра посвятил ему поэму «Адонис», написанную в подражании Овидию и насыщенную влиянием барочной поэтики. «Адонис» увидел свет на фоне увлечения эпической поэзией, популярной среди классицистов. Лафонтен с первых строк признавал недостаток своей «эпичности», утверждая: «Я только тень лесов и зелень воспою». Эта тенденция идти наперекор моде станет характерной для его творчества.

Фуке был впечатлен и предложил Лафонтену ежегодную пенсию за обязательство писать не менее четырех стихотворений в год. Среди его интересных произведений этого периода выделяется драматическая эклога «Климена», действие которой происходит на Парнасе. Аполлон заявляет, что хорошие стихи о любви исчезли, а музы соревнуются в рассказах о любви Аканта и Климены. Каждая муза воспевает страсть в своем стиле. Это не только дань современных литературных мод, но и体现ение разнообразия, которое стало девизом Лафонтена; он отказывался ограничивать себя рамками против конкретного жанра.

Заказ на стихотворение. Замок Во-ле-Виконт

Фуке поручил Лафонтену создание произведения, которое бы в поэтической и прозаической форме воспевало ещё не завершённый замок в Во-ле-Виконт. Лафонтен приступил к созданию масштабного аллегорического произведения под названием «Сон в Во» в период с 1658 по 1661 год. До наших дней дошли лишь три фрагмента этого произведения. Как и при написании «Адониса» и «Климены», здесь заметно влияние барокко: обилие украшений, асимметрия и «открытая форма». В первом фрагменте «Сна в Во» феи и полубоги вступают в диспут об искусстве, и победу одерживает фея Каллиопа, заявляя, что поэзия обладает более длинной жизнью, чем любое искусство. Эти отрывки поражают разнообразием тональностей и стилей: галантная поэзия переплетается с глубокосодержательной, лирика пересекается с героическим звучанием.

Лафонтен ревниво оберегал свою творческую свободу. Фуке, хоть и был казнокрадом, не пытался её ограничивать. Лафонтен не ощущал себя обязанным жить в постоянной службе у министра. Он часто посещал литературные салоны, где встречал таких людей, как Гильом Кольте, госпожа де Лафайет и Ларошфуко. Он встречался с молодым Расином и восхищался первыми комедиями Мольера. Поэт возвращался к Фуке для участия в праздниках, ставил комические балеты, а в ответ на своё обязательство писать четыре стихотворения ежегодно, нередко отделывался от него небольшими произведениями под названиями «К первому сроку», «Ко второму сроку» и т. д. Однако даже в этой «продукции» проявлялась его стремление к поэтической независимости. Он обыгрывал различные события (Пиренейский мир, обручение короля, приезд королевы в Париж, преждевременные роды госпожи Фуке) в разных регистрах. Хотя на мероприятиях у Фуке преобладала галантная поэзия, Лафонтен обратился к ней лишь однажды — в «Сне в Во». В числе поэтических форм он предпочитал наиболее сложную — балладу.

Работа над «Сном» завершилась 5 сентября 1661 года, когда Фуке был арестован по приказу Людовика XIV; в 1680 году он скончался в тюрьме. Лафонтен остался верен своему покровителю: после ареста он написал «Элегию к нимфам Во», списки которой быстро распространились в обществе. В ней он умолял короля проявить милосердие к несчастному и невиновному. Ода, хоть и звучала трогательно и волнующе, не смогла повлиять на политические решения, связанные с арестом Фуке. Тем не менее, Лафонтен продолжал проявлять достойное поведение, ценя доброту Фуке, стараясь отплатить ему долг благодарности и дружбы. В 1663 году была написана «Ода королю в защиту Фуке», вновь обращавшаяся к королевской милости, с утверждением поэта, что иноземцы должны бояться короля, а подданные — любить его. Лафонтен писал жене, проезжая мимо тюрьмы, где содержался Фуке:

Я долго смотрел на дверь камеры и спросил, как содержится заключенный... Если бы не ночь, меня трудно было бы оторвать от этого места.

Одна из характерных черт Лафонтена — «милосердие к падшим» — будет выделять его жизненную и творческую позицию.

Книги сказок Лафонтена

«Сказки» Лафонтена начали выходить в конце 1664 года. В первой книге было всего две:

• «Джокондо» и
• «Побитый и довольный рогоносец».

Первая из них написана вольным стихом и современным языком, что вызвало много обсуждений, так как была вольным пересказом эпизода из «Неистового Орландо» Ариосто, в то время как только что вышел стихотворный перевод всего произведения на французский.

Вторая была написана архаизированным десятисложником в стиле «маротической» поэзии.

В предисловии Лафонтен обращался к читателям с просьбой разъяснить, какого «характера» должны быть его произведения. Его стремление к «разнообразию» нашло отражение и в «Сказках».

В 1665 году появился сборник «Сказки и новеллы в стихах», включавший две первые сказки и восемь новых, а также любовные баллады. Спустя год вышла вторая часть сборника, написанная «благородным» стилем, который, по мнению одного исследователя, скрадывал «однообразную гривуазность». Но тем временем в обществе получили распространение три гораздо более откровенные «сказки» о неподобающем поведении монахов и монахинь. В 1669 году эти нарративы вошли в переиздание обеих частей сборника.

Третья часть «Сказок» появилась в 1671 году и также отличалась многообразием. «Волшебный кубок» и «Собачка» вводили читателя в мир магии, тогда как «Сокол» и «Влюбленная куртизанка» демонстрировали истинную нежность. Сюда же входили несколько эпиграмм, два «подражания Анакреону» и «Климена», созданная в Во. В целом фривольность этого сборника оставалась в допустимых пределах.

Однако в 1674 году, не дождавшись разрешения, Лафонтен выпускает «Новые сказки», которые отличаются большим беспорядком. Они были немедленно запрещены. В ответ на упреки в непристойности, Лафонтен ссылался на специфику новеллы, что подразумевало фривольность как наследие Ренессанса. Вскоре он практически прекратил сочинять сказки, словно исчерпав этот жанр. В 80-х годах он ещё создал несколько стихотворных новелл. В 1684 году, избираясь в Академию, Лафонтен был вынужден торжественно поклясться отказаться от написания сказок. Судя по всему, он серьезно отнесся к этому обязательству. После его смерти среди бумаг была найдена рукопись лишь одной неизданной сказки, явно относящейся к раннему этапу его творчества.

Современное восприятие «Сказок» Лафонтена

Современному читателю может быть сложно понимать «Сказки» Лафонтена. Художественный мир автора кажется условным на протяжении всего произведения.

Чтобы наилучшим образом воспринять его сказки, нужно учитывать несколько факторов.

1. Во-первых, важен особый «сказочный» язык, который носит определённый код, подразумевающий наличие непристойного подтекста даже в самых невинных словах и скрывающий литературные игры.
2. Во-вторых, «Сказки» предназначены для заочного чтения, что объясняет затянутость развязки и многочисленные отступления, будто автор размышляет вслух.

Нередко наиболее запоминающийся и интересный элемент сказки — это пролог, например, в «Паштете из угрей» или «Бельфегоре».

Власти и церковь резко осудили «Сказки». В 60-70-х годах, наряду с ними, Лафонтен создает множество религиозных стихотворений, многие из которых под влиянием янсенистов, с которыми он общался. Он адаптирует латинские цитаты из «Града Божьего» блаженного Августина на французский и пишет «Балладу» и «Стансы об Эскобаре», содержащие мотивы паскалевских «Писем к провинциалу». Лафонтен также редактирует выпуск «Христианских и иных стихотворений». За два года до публикации наиболее провокационных сказок выходит «Поэма о пленении святого Малха», начинающаяся с молитвы. Таким образом, поэтический янсенизм «Гимнов» и «Духовных песней» Расина хронологически предшествовал стихам Лафонтена.

Этот христианский аспект его творчества резко контрастирует с его сказками и баснями. В них отсутствует тема покаяния. Напротив, ключевая идея «Басен» сводится к тому, что достаточно жить без забот, чтобы умереть без сожалений. Однако, возможно, его недолговременное обучение в монастырском колледже и общение с Пор-Роялем, оплотом янсенизма, сказались на нем. Религиозность Лафонтена проявляется не только в теме. Его склонность к уединению и самоанализу, осознание тщетности земного бытия, которое пришло к нему после ареста Фуке, а также понимание условности фривольных жанров указывают на глубокие размышления. «Пленение святого Малха» затрагивает проблему целомудрия — и это пишет тот самый автор, который увлекался фривольными сюжетами других писателей и упорно не признавал их непристойность. Лафонтен, являющийся представителем «возвышенного» и «низового», знал, о чем говорит, когда утверждал: «Разнообразие — мой девиз». Однако именно этот девиз находит свое лучшее воплощение в бессмертных баснях Лафонтена.

Жанр поэтической басни

Первый сборник «Басен», охватывающий книги с I по VI, вышел в 1668 году, зашифровывая опыт, сопутствующий созданию религиозной поэзии и сказок. Хотя исследователи указывают, что их появление относится к более раннему периоду, басни Эзопа стали популярны во Франции около 1660 года, и тогда же появились их прозаические переводы. В басне повествование считалось «телом», тогда как «душой» была мораль. Лафонтен при публикации первого сборника заявил об полном согласии с этой точкой зрения, но также осознавал, что его творческая позиция отличается от позиций современников. В его поэзии краткий рассказ, служивший дополнением к дидактическому изречению, обретает самостоятельную художественную ценность. Его басни постепенно освобождаются от строгого концепта Эзопа; персонажи становятся более выразительными и живыми. Л.С. Выготский замечает, что в то время как прозаическая басня противопоставляет себя поэтическому произведению и отказывается вызывать эмоциональное отношение к сюжету, поэтическая басня стремится к музыкальности.

Несмотря на выполнение формата «Басен Эзопа, переложенных в стихи Лафонтена», подход к басням был строгим, так что не все выделяли их стихотворный характер. Это жанр, призванный не развлекать, а наставлять, и уже в следующем столетии басню смогут рассматривать в таком же наставительном ключе, как это делал Лессинг. Возможно, именно поэтому Лафонтен выбирает для своих басен вольный стих, который, как он утверждал, близок к прозе. Не случайно он считал своих учителей Малерба, которого Матюрен Ренье упрекал в том, что тот «пишет прозу стихами». Но поэтический гений Лафонтена, с его предрасположенностью к «разнообразию», раскрывает себя в изменчивом ритме свободного стиха. Впрочем, встречаются и басни, написанные согласно регулярному стихотворному размеру. Один исследователь подметил, что «склонность Лафонтена к разнообразию так велика, что само разнообразие скоро утомляет».

«Разнообразие», постоянные изменения, вечный поиск новизны.

Мне нужно новое, даже если его больше нет в мире...

В V книге «Басен» Лафонтен, наконец, открывает секрет своих басенных произведений, които он, казалось бы, создаёт спонтанно. Они, подобно мозаике, складываются в грандиозное полотно «вселенской комедии», представляющее весь мир:

Иногда в двойном изображении я сталкиваю друг с другом

Порок и добродетель, глупость и здравый смысл,

Ягнят с похитителями-Волками,

Стрекозу с Муравьем, создавая из этого сочинения

Обширную Комедию из ста различных Актов,

Подмостки которой — сама Вселенная.

Люди, боги, животные — все играет здесь какую-то роль,

— говорит поэт в начале V книги.

Эта «всеохватность» порождает невероятное художественное разнообразие внутри корпуса «Басен». Создавая жанр поэтической басни, Лафонтен тут же внедряет в него элементы других жанров. Басня как бы охватывает их все или растворяется в них.

• Черты сказки («Мужчина средних лет и его две возлюбленные»),
• послания («К тем, кому трудно угодить»),
• эпиграммы («Пьяница и жена его»),
• элегии («Филомела и Прокна»),
• ироничные стихотворения, относящиеся к «черному юмору» («Утопленница»)

— всё это требует широкой трактовки басни. Четко выделить жанровые контуры можно только с помощью лафонтеновского «разнообразия».

Именно разнообразие в использовании языковых средств стало залогом уникального стиля Лафонтена в его баснях, начиная с самого первого сборника. В других своих произведениях, как отмечают исследователи, он скорее создаёт очертания образов и персонажей; однако в баснях ему удаётся передать ощущение живости, натуральности и осязаемости. Язык Лафонтена необычайно выразителен и мелодичен. Поэт активно использует элементы локальных диалектов, включает технические термины и заимствует выражения из прозы новеллистов предыдущего столетия. Вдохновляясь языковыми традициями Ренессанса, он создаёт некий "баланс" против строгой оформившейся формы классицистической поэзии. Однако, мастерски прорабатывая образы, Лафонтен остаётся верен принципу, согласно которому поведение персонажей обусловлено их природой и социальным положением — то ли это пугливый Олень из "Похорон львицы", кроткий Осел из "Мора зверей", добродушный Крестьян или мудрый Пустынник, желающий постичь себя в уединении («Третейский судья, брат милосердия и пустынник»).

Как настоящий поэт-классицист, Лафонтен придерживается идеи подражания природе и классикам, считая их воплощением совершенства. Однако он утверждает, что «моё подражание — не рабство». Уже в дебютном сборнике его басни, созданные в более зрелый период, обретают индивидуальность, отличаясь от ранних работ. Лафонтен уходит от простого подражания, стремясь к самобытному звучанию. Даже самые скептические басни насыщены изысканным юмором, отличающимся от комической пародийности, характерной для пятнадцатилетней давности. Если Скаррон наделил героев эпоса шутовским слогом, то Лафонтен описывает комических персонажей возвышенно. Спустя шесть лет похожая комическая стилистика проявится в поэме Буало "Налой".

Остерегайся людей и животных, высших и низших, друзей и врагов, окружающих и себя. Несмотря на высокую поэтичность его произведений, в их основе лежит довольно приземленное искусство жизни, вытекающее из общего осмысления существования. Тональность его басен перекликается с творчеством русского поэта И.А. Крылова, который также черпал вдохновение из Лафонтена. Оба поэта подверглись критике, в частности, Г.Э. Лессингом и А.А. Потебней, которые осуждали неназидательный и непрозаический характер их басен. Руссо и Ламартин упрекали Лафонтена в безнравственности. Несмотря на временной разрыв в полтора столетия, Лафонтен и Крылов словно состязаются в поэтичности своих басен. Например, в «Море зверей» (в оригинале «Животные, больные чумой») Крылов вместо простодушного Осла изображает смиренного Вола, который искренне сожалеет о своем малом грехе и приговаривает себя, считая себя столь же грешным, как и хищники вокруг. Крыловская звукопись заставляет читателя «услышать» мычание Вола: «Смиренный Вол им так мычит:

И мы / Грешны. Тому лёт пять, когда зимой кормы / Нам были худы…

В целом басни Лафонтена, знакомые русскому читателю через Крылова, не всегда вызывают у него особое восхищение. Л.С. Выготский, анализируя «Ворону и Лисицу», указывает, что лишь Крылов достигает эффекта неожиданности, представляя Лисицу как «господина положения», который не только льстит, но и издевается. Эта «двойственность» лести и издевательства поддерживает интерес читателя. Поэтому Крылов волен опустить финал Лафонтена, где лисица, убегая, смеется над вороном, который клянется не верить льстецам. Выготский отмечает, что в баснях Лафонтена «одна из двух черт издевательства вдруг получает явный перевес» и «басня пропадает».

Следует учитывать различия между французской и русской поэтическими традициями. А.С. Пушкин отмечал:

Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие — врожденное свойство французского народа, тогда как у нас — веселое лукавство ума и живописный способ выражаться.

“Любовь Психеи и Купидона”

Первый сборник «Басен» Лафонтена пользовался большим успехом у читателей. В 1669 году он издает игривую сказку «Любовь Психеи и Купидона», основанную на сюжете из Апулея, которая не была воспринята с восторгом. Читателям показалась ее игривость достаточно натянутой, и сам Лафонтен признавался, что написание этой вещи требовало от него больших усилий. Она имеет множество аллюзий на другие литературные произведения, такие как «Освобожденный Иерусалим» Тассо. В текст сказки вплетены стихотворные вставки, описания и гимн Любви. В рамках сюжета представляется характерный Полифил — «многолюб», черты которого исследователи нередко отождествляют с самим Лафонтеном. Поэтика «разнообразия» ярко выражена в его словах:

Я люблю игру, любовь, книги, музыку, город и деревню — словом, всё…

Хотя современники не сразу оценили «Любовь Психеи и Купидона», со временем это произведение получило заслуженное признание — и не только во Франции, но и за её пределами. В России сказку перевёл на русский язык Ф.И. Дмитриев-Мамонов в 1760-х годах, а в 1773 году И.Ф. Богданович опубликовал свою поэму «Душенька», вдохновлённую работой Лафонтена.

Игра, любовь и печалования вновь сочетаются в творчестве Лафонтена в 1671 году с выходом третьей части «Сказок» и стихотворного сборника «Новые басни и другие стихотворения», который восхитил госпожу де Севинье. В нем находятся четыре необычные элегии о любви к Климене, остающейся верной умершему возлюбленному, что отдает дань влиянию Теофиля де Вио.

В 1672 году Лафонтен познакомился с госпожой де Ла Саблиер, ставшей его другом и покровительницей на следующие двадцать лет, сразу дав понять, что их отношения не будут выходить за рамки дружбы. В ее доме он встречает философа Ф. Бернье, ученика Гассенди, а также ученых-математиков и физиков.

Второй сборник “Басен”

Во втором сборнике «Басен», вышедшем в двух томах в 1678-1679 годах, отчетливо ощущается расширение горизонтов: «разнообразие» охватывает новые области человеческого знания и бытия. Лафонтен сам пишет:

Я постарался вместить в эти две последние части все разнообразие, на какое я был способен.

Источниками его сюжетов, помимо Эзопа и Федра, становятся Плиний Старший, Сенека, Плутарх, новеллисты XVI века и путешественники из дальних стран. В предисловии к сборнику Лафонтен ссылается на «мудрого индейца Пильпея», который считается автором сборника басен, изданного во французском переводе в 1644 году. Басни становятся более сложными, поскольку ожидание читателя часто оказывается обманутым. Лафонтен оспаривает мораль Эзопа и обвиняет «мудрого индейца» в софизме, сталкивая разные, иногда противоречащие друг другу доктрины. влияние Гассенди ощущается, например, в басне «Мыши и Сова», но в других произведениях — влияние лукрецианского детерминизма («Мышь, превращенная в девушку», «Свеча», «Куропатки и петухи»). Для Лафонтена человек — «царь природы», но ему стоит поучиться у животных («Человек и Уж»). Мир управляется Провидением, хотя поэт порой ссылается на слепой случай. Его преданность «разнообразию» не позволяет примкнуть к одной доктрине. Он оспаривает картезианский тезис о механической жизни животных, а потом возвращается к басням об уме животных, не упоминая об этом предмете. Постоянно исследуя различные гипотезы, задавая множество вопросов, поэт также знакомится и с самим собой — это выделяет второй сборник басен на фоне первого, где проблема самоидентификации еле намечена. Самосозерцание, самоанализ и скептицизм по отношению к себе вызывают ассоциации с «Опыты» Монтеня, что подчеркивает влияние на басни.

Так,

• «Сон монгола» можно назвать скорее лирическим стихотворением,
• «Тирсис и Амаранта» является ироничной пасторалью,
• «Мыши и Сова» — натуралистической зарисовкой,
• «Крестьянин с Дуная» — небольшой исторической поэмой,
• «Лев» — политическим эссе,
• «Пастух и Король» — назидательной новеллой,
• «Желания» — волшебной сказкой.

Лафонтен конца 70-х годов становится зрелым мастером художественного диссонанса. Его работы не бывают чрезмерно возвышенными.

Любая возвышенная деталь немедленно «уравновешивается» непринужденными словами или юмористическими замечаниями. Аналогичные семантические «диссонансы» возникают и на уровне стиха. Обличительная речь дунайского крестьянина начинается с возвышенной фабулы, но поэт тут же «разбивает» ее на короткие фразы:

Сенат и римляне! Взываю я к богам…,

сменяя размер и переходя к почти прозе с завершающей репликой:

Я кончил. И готов к тяжелой смерти я,

Ее я заслужил по праву!

В 1684 году Лафонтен был избран членом Академии. Король согласился на это только в том случае, если будет принята и кандидатура Буало. На церемонии Лафонтену настоятельно подчеркивали важность добродетельного поведения. Поэт смиренно ответил, что не в его силах избежать легкомысленных удовольствий, но при этом гордился этим избранием и быстро привился к корпоративному духу Академии. В 1685 году он выступил за исключение своего давнего друга Фюретьера из Академии, став на сторону тех, кто не простил ему публикацию своего «Словаря», вышедшего ранее академического. Судя по всему, дружба Лафонтена и Фюретьера прекратилась до 1685 года, что особо подчеркивает порядочность Лафонтена в вопросах дружбы и благодарности.

Дружба и поэзия Лафонтена

Благодаря своему бережному отношению к дружбе, Лафонтен занял умеренную позицию в «споре о древних и новых авторах». Безусловно, его симпатии были на стороне «древних». Однако он так же тепло относился к Шарлю Перро, представляющему новое поколение, в то время как к «древнему» Буало питал меньше расположения. Эту неоднозначность он выразил в послании, адресованном третьему лицу, в котором воспевал «простую природу» и со сдержанностью призывал новых авторов к скромности.

В 1692 году Лафонтен сильно заболел. Госпожа де Ла Саблиер, которая обратилась к вере еще в 1680 году, прислала ему духовника-янсениста. После встречи с ним Лафонтен сжег только что завершенную театральную пьесу и публично отрекся от своих «Сказок», о чем сообщил Академии в 1693 году, пообещав использовать свой поэтический талант исключительно для написания христианских сочинений. Он действительно создавал религиозные гимны, из которых до нас дошел только «День гнева», насыщенный апокалиптическим настроением. В конце 1693 года вышел последний сборник «Басен» (книга XII). Несмотря на то что некоторые новые басни не удались, одну из них — «Третейский судья, брат милосердия и пустынник» — можно считать выдающейся в его поэтическом наследии. В ней звучит похвала одиночеству, самопознанию и самосовершенствованию, что всегда определяло поэтику Лафонтена:

Познать самих себя — вот в чем

Долг смертных пред Верховным Существом…

В этой же басне Лафонтен с нежностью и грустью вспоминает Фуке — своего первого покровителя:

Вы, чью заботливость вдыхаем мы везде,

О сильные земли! Вас, средь тревог обычных,

Смущают тысячи случайностей различных…

«Разнообразие» на протяжении всей жизни Лафонтена определяло и его творчество. Этот страх однообразия побудил его сделать басню средоточием различных малых жанров своего времени. Он сам признавался, что большие жанры пугали его: ему было трудно оставаться верным одним и тем же персонажам, сюжетам, стилям и идеям.

Творчество Лафонтена, в своем роде, стало завершающим аккордом в истории французской поэзии XVII века. Его искусство не только отображало эстетику классицизма, но и стремилось расширить её границы, открывая новые перспективы. Хотя поэзия Лафонтена находила отклик у его современников, чьи литературные предпочтения в 1760-х годах окончательно укоренились в рамках классицистских канонов, она не всегда точно вписывалась в жесткие рамки литературной доктрины. Вторая коллекция его «Басен», без сомнения, является величайшим достижением Лафонтена и появилась всего через четыре года после выхода «Поэтического искусства» Буало. Лафонтен творил в период, когда единство художественных форм пытались подчинить разуму и логике, однако его поэзия ставила в центр внимания "разнообразие".

«Великий век» сумел выполнить все задачи, которые стояли перед французской поэзией, формируя новый поэтический язык и доктрину, и развивая богатую традицию, вобравшую элементы Ренессанса и придавшую французскому стихотворчеству новое качество. На закате этого времени миру были подарены гениальные труды Лафонтена и Буало. В отличие от XVIII века, который последовал за ним, «Век Великих» поистине можно назвать веком поэзии, в котором даже проза стремилась к рифме. Замечательные драматурги того времени являлись и выдающимися поэтами.

В конце XVII века, в 1690 году, госпожа де Севинье написала в одном из своих писем дочери о воспитании маленькой внучки:

Пусть она ограничивается поэзией; 

дочь моя, я не люблю прозы.