Китайская языковедческая традиция: наука, выросшая из иероглифа

Китайская языковедческая традиция

Большинство языковедческих традиций мира так или иначе оглядывались друг на друга. Древнеиндийская, античная и арабская школы соприкасались, спорили, заимствовали идеи. А вот китайская мысль о языке выросла почти в полной автономии — и это придаёт ей особую ценность. Она возникла на почве языка совершенно иного склада: изолирующего по строению, где нет привычной европейцу игры окончаний и приставок. Из этого «другого» языка родился и другой взгляд на то, что вообще стоит изучать. Не звук, не грамматическую форму, а знак — иероглиф. Посмотрим, как из этого выбора выросла двухтысячелетняя наука.

Почему китайская наука о языке пошла своей дорогой

Ключ к пониманию всей традиции — в устройстве самого китайского языка. Он относится к изолирующим: слово в нём почти не меняет облик, грамматика опирается не на морфемные превращения, а на порядок слов и служебные элементы. Европейское языкознание, выросшее на языках с богатой морфологией, разбирало слово на части, следило за спряжениями и склонениями. В Китае разбирать было почти нечего — форма слова оставалась неизменной.

Зато в центре внимания оказался письменный знак. И это второй решающий фактор. Китайская письменность логографична: один иероглиф, как правило, передаёт целое слово, а не отдельный звук. Поэтому главным объектом исследования стал не поток речи, а начертанный знак — его форма, строение и смысл. Методы, которые китайские учёные при этом выработали, оказались точнее подогнаны к целому ряду восточных языков, чем европейский инструментарий.

История этой мысли насчитывает более двух тысяч лет. Самые ранние её следы — надписи на гадательных костях: панцирях черепах и костях животных, испещрённых процарапанными знаками. Древнейшие из них исследователи относят примерно к XII веку до нашей эры. Сопоставляя эти надписи с более поздними памятниками, можно проследить долгий и непростой путь становления письма — а вместе с ним и языковедческой мысли, ведь в Китае эти два процесса шли рука об руку.

Уже среди знаков на гадательных костях чётко видны две категории:

• простые рисунковые знаки — прямые изображения предметов и ситуаций: человек, глаз, стрельба из лука;
• компилятивные знаки — символы с метафорическим или метонимическим оттенком. Так, «восток» напоминал солнце, встающее за деревом, а «отдыхать» — человека, прислонившегося к дереву.

Уже тогда иероглиф обозначал целое слово, то есть работал как логограмма. А происхождение письма было безусловно местным, не заимствованным — китайцы создали свою графику сами.

Окончательно система сложилась к I–II векам до нашей эры, когда иероглифика была нормирована и оформилась в привычную структуру. Тогда же выделились три основных стиля письма:

• уставное письмо (кайшу) — строгое и чёткое;
• полууставное (синшу) — более беглое;
• скоропись (цаошу) — стремительная и связная.

Слово и вещь: спор, который вели философы

Пока письменность обретала форму, философы обсуждали куда более глубокий вопрос: как связаны название и то, что оно называет? Специальных лингвистических трудов в эпоху расцвета классической философии ещё не было, но эта тема волновала мыслителей всерьёз, и именно из неё позже вырос теоретический фундамент китайского языкознания.

Конфуций и его последователи держались строгой позиции: имя тесно связано с обозначаемым и обязано ему соответствовать. Порядок в языке они мыслили как часть порядка в обществе — назвать вещь правильно значило поставить её на своё место.

Даосские мыслители возражали: связь между словом и делом произвольна, ничем изначально не предопределена. Имя — не отражение сути вещи, а лишь условная метка.

Примирить эти полюса удалось в III веке до нашей эры философу Сюнь Куану (Сюнь-цзы). Его вывод звучит на удивление современно: первичной связи между названием и реальностью нет, потому что имена дают люди по договорённости. Но стоит названию войти в привычку — и его привычное употребление начинают считать правильным. Иными словами, условность закрепляется обычаем и становится нормой.

Само же древнекитайское языкознание двигалось по нескольким руслам сразу: толкование древних слов и выяснение их значений, исследование письменности, изучение строения и этимологии иероглифов, а также фонетика. Именно фонетика достигла в Китае самых заметных высот — при том что физическую природу звуков и работу артикуляции почти не изучали. Главным объектом всё равно оставался иероглиф, а не звучащая речь.

Четыре книги, на которых стоит классическая филология

Грамматические изыскания китайцев начались во времена династии Хань — как раз тогда, когда иероглифическая письменность окончательно устоялась. Толчок был вполне практическим. Император династии Цинь распорядился уничтожить значительную часть литературы, и после смены власти учёным Хань пришлось восстанавливать канонические тексты: реконструировать их, стандартизировать и снабжать комментариями. Из этой кропотливой работы и выросла филология.

Самой ранней книгой, связанной с языком, считается «Ши Чжоу пянь» — список иероглифов для обучения грамоте. Автор её неизвестен, до наших дней она не дошла, но предположительно относится к эпохе Цинь. Однако настоящим фундаментом грамматического искусства стали четыре других труда. Разберём, что каждый из них дал науке.

«Эръя» (III в. до н. э.) — первый китайский толковый словарь, над которым, как полагают, трудилось сразу много учёных. Его прорыв — в самой идее систематизации. Иероглифы здесь впервые упорядочены, а слова разнесены по смысловым группам: небо, земля, воды, горы, деревья. Внутри групп слова выстроены в синонимические ряды. Толкования настолько сложны, что понять их часто помогают лишь позднейшие комментарии, — но именно «Эръя» задала образец тематического словаря.

«Фанъянь» («Местные слова») — словарь, приписываемый учёному Ян Сюну (53 г. до н. э. — 18 г. н. э.). По форме он напоминает «Эръя», но добавляет принципиально новое измерение — географию. К каждому слову указан район распространения, а рядом нередко приведены диалектные параллели из разных местностей Китая. Благодаря этой книге исследователи сегодня могут восстановить картину диалектов ханьской эпохи — по сути, перед нами первый памятник диалектологии.

«Шовэнь» («Шовэнь цзецзы») сместил фокус на само устройство знака. Этот труд разбирает структуру и происхождение иероглифов, объясняя, из каких элементов они сложены и как связаны с обозначаемыми понятиями. Здесь письменный знак впервые становится предметом системного анализа, а не просто единицей списка.

«Шимин» посвящён происхождению названий. Его метод — раскрывать значение слова через его звуковую близость к другим словам, отыскивая мотив, по которому вещь получила своё имя. По духу это прямое продолжение древнего спора о связи имени и вещи, только переведённое в плоскость конкретного исследования.

Вместе эти четыре книги охватили разные грани языка: тематическую систематизацию лексики, диалектные различия, строение знака и мотивацию названий. На таком основании и выросло всё дальнейшее китайское языкознание.

Что осталось в наследии

Китайская традиция показывает простую, но глубокую мысль: наука о языке всегда несёт отпечаток того языка, из которого она рождается. Изолирующий строй увёл китайских учёных от разбора грамматических форм, а логографическое письмо поставило в центр иероглиф, а не звук. Отсюда — и особое почтение к слову у Хань Юя, и многовековой спор Конфуция с даосами о связи имени и вещи, примирённый Сюнь Куаном через идею договорённости. Отсюда же — четыре опорные книги, каждая со своим ракурсом на язык. Эта традиция ценна не только сама по себе: она напоминает, что европейская модель языкознания — не единственно возможная, а лишь одна из дорог, по которым человеческая мысль шла к пониманию собственной речи.