Изобразительные средства фонетики русского языка: как звук становится краской

Как звук становится краской

Прислушайтесь к строке «У лукоморья дуб зелёный». Она катится по языку легко, будто волна по гладкому берегу. А теперь попробуйте вслух: «вдруг взгрустнулось другу: вскоре снова встретит он врага». Язык спотыкается, слух морщится. Разница между этими фразами — не в смысле, а в звуке. Именно на этой разнице и держится целый пласт художественной речи, где звучание работает наравне со значением. Разберёмся, из чего он сложен и как писатели превращают простые звуки в выразительный инструмент.

От звука к системе: где рождается фоника

Отдельный звук сам по себе мало что значит. Но стоит соединить множество звуков — и получается вся речевая деятельность человека. Как именно они соединяются, насколько удачно звучат вместе и что при этом чувствует слушатель — этими вопросами занимается фоника.

Фонику принято рассматривать как отдельный раздел языкознания внутри стилистики. Её интересует звуковая организация речи сразу с нескольких сторон:

• фонетическая выразительность высказывания;
• изобразительные средства фонетики и способы их применения;
• шлифовка стилистической стороны речи;
• эстетическая функция, которую способны выполнять сами звуки.

Внутри фоники выделяют два направления. Первое — эфония (или эвфония), отвечающая за благозвучие текста. Второе — фоносемантика, изучающая, как звуковой строй связан с содержанием произведения. По этим двум дорожкам мы дальше и пойдём.

Эфония: искусство приятного звучания

Со стилистической точки зрения речь должна быть благозвучной. Благозвучие — это удачное сочетание звуков, при котором говорить удобно, а слушать приятно. Пушкинское «У лукоморья дуб зелёный» — как раз тот случай, когда фраза течёт без единой заминки.

Противоположность благозвучия называют какофонией. Нагромождение однотипных согласных превращает речь в полосу препятствий — вспомните ту самую фразу про друга и врага, где звуки будто цепляются друг за друга.

Запретительные правила

Как же добиться благозвучия? Один из путей — так называемые запретительные правила, введённые ещё Михаилом Ломоносовым. Суть их проста: избегать скоплений однотипных звуков, прежде всего на стыке слов, а по возможности — и на стыке морфем внутри слова. Именно такие стыки чаще всего портят звучание, и хороший автор их обходит почти инстинктивно.

Звукопись: когда звук работает на выразительность

Благозвучие — это лишь фундамент. Когда он заложен, писатель, особенно поэт, может подняться на ступень выше и превратить звук в осознанный художественный приём. Это и называется звукописью.

Технический метод звукописи носит название инструментовки. Он строится на двух противоположных ходах:

1. повтор звука — когда один и тот же звук намеренно возвращается снова и снова;
2. сознательный отказ от звука — когда автор, наоборот, изгоняет определённый звук из текста.

Повтор сплачивает слова, выдвигает их на первый план и усиливает выразительность строки. Повторы согласных и гласных рассматривают по отдельности — у каждого своё имя.

Аллитерация

Аллитерация — это повтор согласных звуков. Она отлично слышна в пословицах, поговорках и скороговорках, где созвучие держит фразу как каркас. Есть, впрочем, оговорка: если согласные повторяются просто потому, что повторяется морфема, аллитерацией это не считается — здесь нужен именно художественный расчёт.

Частный, доведённый до предела вариант аллитерации — тавтограмма. В ней все слова (или почти все) начинаются с одной и той же буквы. Приём заметно игровой, его обычно берут для шутливого, лёгкого эффекта.

Ассонанс

Ассонанс — зеркальная противоположность аллитерации: здесь повторяются уже гласные звуки. На нём вырастает и особая ассонансная рифма, где созвучны только гласные, а согласные могут расходиться. Такая рифма звучит мягче и свободнее классической точной.

Липограмма

Второй ход инструментовки — отказ от звука — воплощается в липограмме. Автор сознательно исключает из текста определённый звук и не использует его ни разу. Сегодня приём почти не встречается, а вот в прежние времена он считался знаком высокого мастерства. Европейские писатели строили на липограмме особый смысловой мотив, чаще всего «изгоняя» тот звук, что был в их родном языке самым частым, — и тем труднее, тем ценнее выглядела работа.

Фоносемантика: звук как носитель смысла

До сих пор мы говорили о звуке как об украшении. Но повтор способен на большее — он может нести часть смысла целого произведения. Именно это изучает фоносемантика.

Классический пример — «Полтава» Пушкина. Описывая Петра, поэт насыщает строки сочетаниями «тр», «пр», «гр». Эти жёсткие, рокочущие созвучия сами по себе передают характер героя: напор, энергию, целеустремлённость. Читатель улавливает это ещё до того, как осмыслит слова.

Анафония

Высшая форма такого приёма — анафония. Так называют повтор звука или сочетания звуков, который тянется через весь текст. Причём повторяющиеся звуки складываются в скрытое слово — значимое для всего произведения или его части.

Работает это по-разному. Иногда автор вставляет в текст явное слово-ключ, чьи звуки затем множатся по всему полотну. А иногда анафония так очевидна, что подсказка читателю и не нужна.

По своей природе анафония — это сплав аллитерации и ассонанса. На практике чаще встречается повтор одних лишь согласных. Правда, у такого выбора есть цена: опираясь только на один тип звуков, автору сложнее донести свою мысль, чем при сочетании согласных и гласных.

Приём этот совсем не нов. Первые его следы находят ещё в текстах Античности, и с тех пор он остаётся излюбленным инструментом поэзии.

Фонетика художественной речи — это не сухая теория о звуках, а живая палитра. Сначала эфония наводит порядок: добивается благозвучия и гонит прочь какофонию, опираясь на баланс гласных и согласных и на запретительные правила Ломоносова. Затем в дело вступает звукопись с её инструментовкой — повтором (аллитерация, ассонанс, тавтограмма) и отказом от звука (липограмма). А на самой глубине лежит фоносемантика, где звук перестаёт быть украшением и становится смыслом: анафония сплетает аллитерацию и ассонанс в скрытое послание, как это сделал Пушкин в «Полтаве». Понять эту механику — значит научиться слышать текст, а не только читать его.