И.А. Бодуэн де Куртенэ и Казанская лингвистическая школа: наука о живом языке

И.А. Бодуэн де Куртенэ и Казанская лингвистическая школа

Если попытаться найти в языкознании XIX века человека, который смотрел на язык не через застывшие схемы, а через живого говорящего, выбор быстро сузится до одного имени. Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ шёл против течения своей эпохи: там, где коллеги видели чинную эволюцию форм, он различал работу человеческой психики, борьбу разнонаправленных сил и постоянное движение. Вокруг него в Казани и сложился круг единомышленников, который вошёл в историю как отдельная научная школа.

Чем Бодуэн выделялся среди современников

Языкознание XIX столетия во многом жило сравнительно-историческим методом и идеалом строгих звуковых законов. На этом фоне подход казанского учёного смотрелся почти вызывающе свежим. Историографы науки отдают ему первенство в одном важном пункте: именно Бодуэн раньше и шире других поставил принцип аналогии в основу объяснения языковых изменений — причём сделал это, опередив даже младограмматиков, которых позднее прославили за тот же ход мысли.

Но дело было не только в отдельных находках. Бодуэн собрал вокруг себя учеников, каждый из которых развивал общие идеи по-своему. Крушевский углублял теорию языковых ассоциаций и системности, Богородицкий строил экспериментальную фонетику, Булич занимался историей языкознания. Их объединяло главное — взгляд на язык как на явление психики и общества, а не как на самостоятельный организм, живущий отдельно от людей. Именно эта установка и отделяла казанцев от многих современников.

История языка и развитие речи: два разных сюжета

Одно из тонких различений, которое ввёл учёный, касается самих слов «история» и «развитие». Для Бодуэна это не синонимы.

Язык он рассматривал как объективное явление, обладающее собственной историей. Причём историю эту он понимал строго: как цепочку однородных, но всё же различных состояний, связанных причинностью. Важная деталь — связь эта не прямая, а опосредованная: одно состояние вытекает из другого не напрямую, а через ряд промежуточных звеньев.

Внутренняя и внешняя история: две линии одного процесса

Ещё одно принципиальное разграничение — между внутренней и внешней историей языка. Здесь удобно представить себе две параллельные линии.

Первая, внутренняя, — это судьба самой языковой системы: как перестраивается фонетика, как меняются грамматические отношения, как эволюционирует внутренняя механика языка. Вторая, внешняя, — это судьба говорящего коллектива: рост и распад сообществ, контакты, миграции, вся общественная жизнь языка.

Связь между ними Бодуэн видел не механической. По его убеждению, внешняя история задаёт темп и окраску внутренней: она способна ускорить или замедлить перемены в системе, придать им особый, ни на что не похожий характер. Иначе говоря, общество не диктует язык напрямую, но создаёт условия, в которых внутренние процессы разворачиваются так, а не иначе.

Расхождение и схождение: две стороны языковой динамики

Сравнительное языкознание XIX века было по преимуществу наукой о расхождении. Учёных занимала дивергенция — как из одного праязыка расходятся ветви, как единое дробится на множество. Обратный процесс — схождение, конвергенция — долго оставался в тени.

Именно здесь, по наблюдению Т.С. Шарадзенидзе, и лежит один из вкладов казанского направления. Вместе с такими исследователями, как Х. Шухардт и Г. Асколи, эти учёные обратили внимание на интеграцию языков, на то, как разные системы сближаются и влияют друг на друга. Изучение конвергенции стало полноправной научной задачей, которой посвятили значительную часть столетия.

Три сферы, где рождается изменение

Отдельное место в наследии БWe займает вопрос о том, где именно возникают языковые перемены и какие силы за ними стоят. Учёного интересовало взаимодействие единиц разных уровней и столкновение факторов, принадлежащих к разным системам, — прежде всего факторов фонетических и психических. Он рассматривал их и в синтагматике (в сцеплении единиц в потоке речи), и в парадигматике (в их противопоставлении внутри системы).

Однако, как подчёркивал А.А. Леонтьев, этим объяснение не исчерпывается. Стержневой тезис Бодуэна состоит в том, что причин у языковых изменений много, и действуют они в трёх областях речевой деятельности:

1. фонация — производство звуков, работа органов речи;
2. аудиция — восприятие звучащей речи слушающим;
3. церебрация — речевое мышление, работа мозга.

Такое разделение любопытно тем, что охватывает всю цепочку общения — от говорящего через звук к слушающему и обратно к мышлению. Изменение может зародиться на любом из этих участков.

Три пружины языковой эволюции

Если свести многообразие причин к самым общим, у Бодуэна получаются три силы, которые движут развитием языка.

• Экономия языковых усилий. Ею объясняются всевозможные упрощения: язык стремится тратить меньше ресурсов на произнесение и запоминание, отсюда и сокращения, и стирание избыточных различий.
• Аналогия. Она наводит порядок: формы выравниваются по образцу более частотных или регулярных, и система становится стройнее.
• Народная этимология. Она отвечает за переосмысление: говорящие заново толкуют происхождение слов, и производные единицы будто «оживают», получая новую внутреннюю мотивировку.

За упрощение отвечает первая сила, за упорядочение — вторая, за смысловое переосмысление — третья. Показательно, что сам Бодуэн, изложив эти идеи, честно оговаривался: подлинные законы жизни и развития языка ещё не открыты. Для учёного это было приглашением к дальнейшей работе, а не итоговой формулой.

Законы равновесия и законы развития (1878)

В программе лекций 1878 года Бодуэн предложил различать два рода законов.

С одной стороны — законы равновесия языка, описывающие его устойчивое состояние. Их изучение он относил к области статического анализа: как язык держится в балансе здесь и сейчас. С другой стороны — законы исторического развития, показывающие, как язык меняется во времени; это уже задача исторического исследования.

Связующим звеном между статикой и динамикой учёный считал скрытое стремление облегчить общение. Внутри самого языкового центра работает подсознательная тяга сберечь усилия памяти, устранить рассогласования между содержанием и формой. Когда форма перестаёт соответствовать смыслу, язык подправляет это несоответствие. В таком стремлении к согласованию Бодуэн и видел общий принцип, который объясняет разом и то, как язык стоит, и то, как он движется.

Психосоциальная природа языка

Самая, пожалуй, узнаваемая часть учения Бодуэна — его взгляд на язык как на психосоциальное явление. Эту установку он делил с представителями Московской школы, но именно у казанского учёного соответствующий круг вопросов раскрыт особенно подробно и доказательно. Бодуэн прямо причислял себя к тому направлению, которое в любом языковом факте прежде всего ищет психический фактор.

Психологическую точку зрения он считал единственно правомерной. При этом настаивал на строгости: нужно чётко отделять чисто фонетический, физиологический элемент от психического, стоять на объективно-психологической позиции, всесторонне исследовать психику людей, составляющих языковое сообщество, — и ни в коем случае не навязывать языку категорий, которых в нём нет, а докапываться до того, что в нём есть на самом деле.

Индивидуальное и коллективное

В основе концепции лежат два начала — индивидуальное и коллективное. Бодуэн различал три плана:

• язык вообще;
• отдельные «племенные» и «национальные» языки, наречия и говоры;
• индивидуальные языки конкретных людей.

Ключевым для него был тезис: простейшие элементы индивидуального развития одинаково повторяются у всех людей. Отсюда учёный делал далеко идущий вывод — индивидуальное оказывается одновременно и общим, общечеловеческим. В этом и состоит диалектика отдельного и общего применительно к человеку и его речи.

Отказ от метафоры организма

Здесь пролегает граница между Бодуэном и натуралистическим подходом, который обычно связывают с именем А. Шлейхера (порой излишне прямолинейно). Натурализм трактовал язык как организм, живущий сам по себе, в отрыве от человека. Основатель Казанской школы такую трактовку решительно отвергал.

Для него реальной величиной был не язык, отвлечённый от человека, а человек как носитель языкового мышления. Отсюда и его настойчивое утверждение: реально речь существует только в психике индивидов, образующих языковое сообщество. Причём у каждого человека речь своя, особая — и по внешней, звуковой стороне, и по внутренней, идейной. Язык как таковой оказывается обобщением, которое живёт лишь через множество индивидуальных «речей».

Что осталось после Казанской школы

Наследие Бодуэна де Куртенэ ценно не набором готовых ответов, а поворотом взгляда. Он вернул в центр языкознания живого говорящего человека, показал, что язык одновременно психичен и социален, что он движется под действием многих сил и существует в напряжении между устойчивостью и переменой. Различения, которые он ввёл — история и развитие, внутреннее и внешнее, статика и динамика, индивидуальное и коллективное, — до сих пор служат рабочими инструментами. А его собственное признание, что главные законы языка ещё не открыты, лучше всего передаёт дух этой школы: наука о языке для казанцев была не сводом догм, а открытым полем для исследования.