История русского литературного языка: как книжная речь взрослела вместе со страной

Как книжная речь взрослела вместе со страной

Язык, на котором мы пишем сегодня, — не подарок и не случайность. Это результат тысячелетней работы, где каждое столетие оставляло свой отпечаток. Представьте живое существо, которое рождается на чужой почве, впитывает говоры разных земель, переживает реформы и потрясения, спорит само с собой о том, каким ему быть. Ровно так вёл себя русский литературный язык. Проследим его путь — от первых церковных книг до речи, которой мы пользуемся прямо сейчас.

Начало: чужой алфавит на службе новой веры

У русской письменности необычная родословная: она пришла не изнутри, а извне — вместе с христианством. В основе лежала кириллица, второй по счёту алфавит старославянского языка (первым была глаголица). Оба создали христианские проповедники Кирилл и Мефодий, чтобы переложить греческие религиозные тексты на понятный славянам язык. Так родилась церковнославянская письменность, а после Крещения она проникла и в Киевскую Русь.

Важно уловить один нюанс: церковнославянский никогда не был языком базара, поля или семейного разговора. Это был книжный язык церковной культуры, общий для множества славянских народов. На Руси он жил своей жизнью: переписчики понемногу правили слова, подтягивая их к привычному звучанию, вплетали черты местных говоров.

Со временем эта письменность переросла церковные стены. Уже к концу XI века появляются первые литературные сочинения — «Повесть временных лет», «Поучение Владимира Мономаха». Написаны они были языком-сплавом: церковнославянская основа плюс живые диалектные вливания. Этот сплав и принято условно называть древнерусским языком.

Сами диалекты складывались в несколько крупных зон:

• северо-восточная — ростово-суздальские говоры;
• северо-западная — новгородские и псковские говоры;
• западная — смоленские и полоцкие говоры;
• юго-западная — киевские и галицко-волынские говоры;
• юго-восточная — рязанские и курско-черниговские говоры.

Московская эпоха: язык обретает центр и характер

Пока земли жили порознь, единого языкового ядра быть не могло. Всё изменилось, когда княжества начали стягиваться вокруг Москвы, а на карте вырисовывалось централизованное государство. В центре страны выросло новое наречие — северновеликорусское, заметно отличавшееся и от южновеликорусского, и от белорусских говоров. К XVI веку московский письменный язык уже прошёл грамматическую нормализацию и стал единым общегосударственным языком Русского царства.

Дальше начинается любопытное. С конца XV — начала XVI века язык сознательно правят и... состаривают. Звучит парадоксально, но за образец взяли литературный славяно-русский язык, а в высоком книжно-риторическом стиле принялись сочинять сложные слова и искусственные неологизмы по древним моделям.

Параллельно шёл встречный процесс. Московский приказный язык — тот, на котором писали государственные акты, договоры, письма, научные и бытовые тексты, — к началу XVII века окреп и отделился от церковнославянизмов. Деловая речь зажила самостоятельно, независимо от высокого штиля.

Не обошлось и без внешних влияний. Через Речь Посполитую с юго-запада хлынул поток европеизмов. Возросла роль латыни — международного языка науки и культуры той эпохи. А главным поставщиком новых слов стал польский язык: из него в русскую речь пришла лексика научная, юридическая, административная, техническая и светско-бытовая.

Новое время: три реформатора и три поворота

XVIII век стал для языка временем крутых перемен. И связаны они с конкретными людьми.

Пётр I: окно в европейскую лексику

Реформы Петра перекроили страну — а вместе с ней и словарь. Масштабные преобразования тянули за собой волну заимствований из европейских языков. Новые слова оседали там, где кипела петровская деятельность: в администрации, на флоте, в промышленности, технике и науке. Язык буквально достраивался под задачи новой России.

Ломоносов: порядок и теория трёх штилей

Многие языковеды считают именно реформы Михаила Васильевича Ломоносова важнейшими. Его позиция была ясной: опираться прежде всего на возможности самого русского языка, а не на схемы, взятые со стороны. Исходя из этого, он сформулировал принципы нового русского стихосложения и показал, что стихи можно строить разными стопами — двусложными (ямб и хорей) и трёхсложными (дактиль, анапест, амфибрахий).

Но главное наследие Ломоносова — стройная стилистическая система эпохи классицизма, теория трёх штилей. Согласно ей, в русской риторике и поэтике выделяются три уровня речи:

• высокий штиль — для торжественных, важных тем;
• средний штиль — для повествования и умеренных жанров;
• низкий (простой) штиль — для бытового, обиходного языка.

К этому Ломоносов добавил научную русскую грамматику, где впервые системно описал богатство и гибкость родного языка.

Пушкин: рождение современной нормы

Точкой, от которой отсчитывают современный литературный язык, принято считать Александра Пушкина. Его произведения признаны вершиной русской литературы — но дело не только в художественной силе. Пушкин выстроил новые, более демократичные нормы языка. Аристократическая, нарочито изысканная культура литературной речи, царившая во второй половине XVIII — начале XIX века, начала терять престиж. Язык стал ближе к живой речи, доступнее, естественнее.

От XIX века к нашим дням

Во второй половине XIX века на язык всё сильнее давили две силы — научная и газетно-публицистическая проза. Публицистика во многом росла под влиянием зарубежной, прежде всего немецкой, философской терминологии, которой активно пользовалась русская интеллигенция. Одновременно в общий язык хлынули слова из узкоспециальных областей, обретая по пути новые, расширенные значения.

XX век раздвинул социальные границы: носителей литературного языка стало несоизмеримо больше, чем прежде. Словарный состав менялся стремительно — под нажимом научно-технической революции, глобализации и общественно-политических перемен. И этот процесс не остановился: язык продолжает перестраиваться на наших глазах.

Что остаётся в сухом остатке

История русского литературного языка — это не музейная витрина, а хроника непрерывного движения. Он начал с чужого церковного алфавита, собрал в себя говоры разных земель, прошёл через московскую нормализацию и архаизацию, впитал латынь и польскую лексику, пережил петровский европейский приток, получил от Ломоносова систему стилей, а от Пушкина — современную демократичную норму. Каждая эпоха что-то добавляла, что-то отбрасывала. И сегодняшний язык — лишь очередной кадр этого бесконечного фильма, а не финальная точка.