Языковая способность человека: врождённый дар или продукт общения?

Языковая способность человека

Почему ребёнок, ещё не умея ни читать, ни писать, всего за несколько лет свободно осваивает родной язык во всей его сложности? Этот вопрос давно тревожит исследователей и лежит в самой сердцевине разговора о языковой способности. За внешней лёгкостью, с которой человек овладевает речью, скрывается механизм, природа которого до сих пор вызывает споры. Одни учёные видят в нём заложенный природой инстинкт, другие — итог долгого социального взросления. Разберём это явление по порядку: от сути самого понятия до наиболее острых научных дискуссий вокруг него.

Что скрывается за понятием

Начать разговор стоит с определения, поскольку сам термин относится к числу опорных в психологическом направлении языкознания.

Слово «гипотетическая» здесь неслучайно: речь идёт не о наблюдаемом органе или зоне мозга, а о предполагаемом устройстве, которое исследователи реконструируют по внешним проявлениям речи. Именно поэтому вокруг его природы и сложились разные точки зрения, каждая из которых предлагает собственный ответ на вопрос, откуда эта способность берётся.

Первая трактовка связывает языковую способность с биологией. Согласно ей, способность заложена в человеке от рождения, а её развёртывание идёт рука об руку с общим взрослением ребёнка. Такой взгляд закрепился прежде всего в американском психологическом языкознании. Вторая трактовка переносит акцент на общество: способность понимается как образование социальной природы, которое складывается по мере развития коммуникативной деятельности. Эта позиция утвердилась в советской, а затем и в российской научной традиции.

Как устроена языковая способность изнутри

Раз языковую способность принято рассматривать как подсистему сознания, к ней логично применить системный подход. С этой точки зрения внутри неё различают два плана — элементы и уровни.

Под элементами понимают фрагменты языковой системы, которые человеческое сознание восприняло, обобщило и удерживает в форме особых правил. Эти правила принято называть прескрипторными.

Работают такие правила незаметно для самого носителя языка. Человек, собираясь что-то сказать, не перебирает грамматические нормы сознательно — прескрипторные правила уже подсказывают ему, какие единицы уместны и как их соединить. Именно они связывают отдельные элементы в единое целое, и совокупность таких сцепленных элементов образует функциональную подсистему — уровень языковой способности.

Показательно, что уровни языковой способности исследователи соотносят с уровнями самой языковой системы. Отсюда вытекает привычная четырёхчастная картина:

• фонетический уровень;
• лексический уровень;
• грамматический уровень, включающий словообразовательный подуровень;
• синтаксический уровень.

Спор о происхождении: природа против воспитания

Мы уже наметили два взгляда на источник языковой способности. Теперь стоит развернуть их подробнее, поскольку именно это расхождение задаёт главную линию напряжения в исследованиях.

Сторону биологического объяснения занимают представители порождающей грамматики — её называют также генеративной или трансформационной. Их основной тезис прост: языковая способность врождена. Её созревание генетически запрограммировано и разворачивается во многом самостоятельно, без прямого подкрепления извне. При этом речевая среда всё же играет свою роль — именно она запускает и питает развитие способности, хотя и не создаёт её с нуля.

Оппоненты из лагеря функциональных теорий смотрят на дело иначе. Для них первично не врождённое устройство, а функционирование языка как инструмента общения внутри социальных групп. Способность к речи, с этой точки зрения, вырастает из практики взаимодействия, а не предшествует ей.

Несмотря на противостояние, гипотеза о врождённости в современной науке остаётся весьма влиятельной. В её пользу приводят немало доводов, и один из самых весомых состоит в следующем: речевого опыта ребёнка попросту недостаточно, чтобы объяснить, как быстро и полно он усваивает язык. Значит, рассуждают сторонники этой линии, часть знаний должна быть заложена изначально.

Ноам Хомский и идея языкового инстинкта

Оформление всей этой проблематики связано с именем американского лингвиста Ноама Хомского, предложившего концепцию языковой способности в 1960-х годах. Он трактовал её как инстинктивную умственную способность, благодаря которой человек — и прежде всего ребёнок — осваивает новый язык.

Эта концепция стала частью более широкой теории — нативизма, то есть учения о психическом развитии, и в частности теории речевого онтогенеза. Общий её посыл таков: люди появляются на свет с врождённым инстинктом, заранее подготавливающим их к овладению языком.

Логика здесь опирается на два наблюдения. Во-первых, дети практически не сталкиваются с так называемыми отрицательными свидетельствами — им никто систематически не показывает, что в языке невозможно. Во-вторых, прямых инструкций по родному языку они получают крайне мало. Раз так, недостающее должно восполняться врождённым знанием грамматики.

Ещё одно положение концепции Хомского касается самой природы языка. Язык предстаёт как почти бесконечная череда словоформ и грамматических правил. Правила упорядочивают словоформы в верные последовательности, а те, в свою очередь, комбинируются в пределах ограниченного словаря каждого отдельного языка. Задача языковой способности в этой модели — выбрать из множества возможных грамматик ту единственную, которая подходит конкретному человеку для усвоения его языка.

Возражения и открытые вопросы

Идеи Хомского не остались без критики, и это закономерно для любой сильной теории. Главные трудности связаны как раз с механизмом выбора: как именно языковая способность останавливается на правильной грамматике, если в игру вступают такие спорные допущения, как врождённая универсальная грамматика или обучение без ошибок?

Наиболее заметно эти вопросы заострил другой американский лингвист — Брайан МакВинни. Сосредоточившись на проблеме бедности негативных доказательств, он усомнился в двух ключевых опорах хомскианской модели. По его мнению, нет достаточных оснований ни для утверждения о безошибочном обучении, ни для существования той универсальной грамматики, которую постулировал Хомский. МакВинни указывает на уязвимое место: подобная система оказывалась бы «предсказательной» по своему устройству, а значит, набор языковых способностей лишь воспроизводил бы заранее заложенную универсальную грамматику — то самое допущение, которое ещё требуется доказать.

Так исходный вопрос о природе языковой способности остаётся открытым. Наука пока не вынесла окончательного вердикта, врождён ли этот дар или выковывается в общении. Но само столкновение позиций — от генеративной грамматики до функциональных теорий, от Хомского до его критиков — движет исследования вперёд и постепенно проясняет один из самых загадочных механизмов человеческого сознания.