Философия языка: как слова касаются самой мысли

Как слова касаются самой мысли

Скажите вслух простое слово — «дерево». Всего два слога, лёгкое движение воздуха — а в голове тотчас вырастает крона, шумит листва, тянутся к небу ветви. Как это вышло? Отчего горстка звуков способна вызвать целый образ, которого нет ни в самих звуках, ни рядом с вами? И почему другой человек, услышав то же слово, увидит своё дерево — и всё же мы поймём друг друга? За этой будничной мелочью прячется одна из глубочайших загадок человеческого ума. Стоит потянуть за неё — и открывается бездна вопросов о том, как связаны слово, мысль и мир. Этими вопросами и занята философия языка.

Здесь важно сразу уловить одну тонкость. Философия языка не изучает, как устроены падежи или откуда взялось то или иное слово, — это забота языкознания. Её волнует иное, куда более головокружительное: что такое значение? Почему звук вообще способен нести смысл? Существует ли мысль без слов? Она задаёт не технические, а предельные вопросы — те, на которые нельзя ответить, заглянув в словарь. Философ языка стоит перед словом так же, как астроном перед звёздным небом: не описывает, а спрашивает, отчего всё это возможно.

Чтобы понять, чем занята эта наука, лучше всего начать с её отличия от ближайшей соседки — лингвистики.

Философия языка и лингвистика: разные вопросы о том же

На первый взгляд кажется, что обе науки говорят об одном — о языке. Но смотрят они в разные стороны, и различие тут принципиальное.

Лингвист похож на инженера, разбирающего механизм. Его интересует устройство: как складываются звуки, по каким правилам изменяются слова, как строится предложение. Он описывает язык таким, каков он есть, — точно, подробно, как естествоиспытатель описывает растение или минерал. Философ же похож скорее на человека, который вдруг замер и спросил: а почему этот механизм вообще работает? Почему набор значков и звуков цепляет за собой смысл, мысль, целый мир?

Оттого философия языка лежит не внутри языкознания, а на границе философии, логики и науки о языке. Она берёт язык не как готовый предмет для описания, а как загадку, ведущую к самым коренным вопросам о человеке: как мы мыслим, как познаём мир, как понимаем друг друга. И первый из этих вопросов — самый простой на вид и самый бездонный по сути.

Главный вопрос: как слово вообще что-то значит

Вернёмся к «дереву». Между этим сочетанием звуков и настоящим деревом за окном нет ничего общего — ни формы, ни цвета, ни шелеста. Так откуда же берётся связь? Над этой загадкой философы бьются тысячи лет, и первый шаг к ответу — понятие знака.

Знак — это чувственно воспринимаемый предмет (звук, слово, изображение, жест), который указывает не на себя, а на нечто иное — на предмет, понятие или явление, замещая его в нашем сознании.

Слово — это знак. Дым — знак огня, кивок — знак согласия, слово «дерево» — знак дерева. Но между дымом и словом есть глубокое различие. Дым связан с огнём самой природой: нет огня — нет и дыма. А вот связь слова с вещью держится ни на чём — только на человеческой договорённости.

Произвольность языкового знака — это свойство слова быть связанным со своим значением не по природному сходству, а лишь в силу принятой в обществе условности; поэтому одно и то же понятие в разных языках называется совершенно разными словами.

Вдумайтесь: то, что русский зовёт «деревом», англичанин — tree, француз — arbre, а немец — Baum. Ни одно из этих слов не «правильнее» другого, ни одно не похоже на само дерево. Связь чисто условна — но при этом железно обязательна для всех, кто говорит на языке. Я не могу по своей воле назвать дерево «столом»: меня попросту не поймут. Язык оказывается договором, который никто не подписывал, но который соблюдают все.

Раз язык — это система знаков, то у него должна быть и наука, изучающая знаки как таковые.

Семиотика показала важную вещь: язык — не единственная знаковая система, а лишь самая богатая и совершенная из них. Знаками полон весь наш мир — светофоры, гербы, ноты, значки на одежде, выражения лиц. Человек буквально живёт среди знаков, читая их непрерывно. И язык — вершина этого умения, тот самый инструмент, которым мы обозначаем вообще всё, вплоть до того, чего нельзя ни увидеть, ни потрогать: справедливость, вчерашний день, число «семь».

Язык — зеркало мира или его творец?

Вот здесь и разгорается самый жаркий спор всей философии языка. Он сводится к одному вопросу: язык просто отражает готовый мир, называя то, что и без него существует, — или он сам участвует в том, как мы этот мир видим?

Долгое время казалось, что ответ очевиден. Сперва есть вещи, потом люди дают им имена — язык лишь наклеивает ярлычки на заранее готовую реальность. Мысль первична, слово вторично; сначала мы думаем, а после облекаем мысль в слова, как в одежду. По этому взгляду язык — прозрачное стекло, сквозь которое мы смотрим на мир, ничего в нём не искажая.

Но чем дольше философы вглядывались в язык, тем сильнее сомневались в этой ясной картине. А что, если стекло вовсе не прозрачно? Что, если оно окрашивает всё, на что мы глядим сквозь него?

Из этого сомнения выросла одна из самых смелых и спорных идей в науке о языке.

Гипотеза Сепира — Уорфа: язык, что чертит границы мысли

В начале XX века два американских исследователя, изучая языки коренных народов Америки, обнаружили в них устройство, совершенно непохожее на европейское. Иначе делилось время, иначе описывалось пространство, иначе связывались события. И у них родилась догадка: а что, если носители таких языков и мыслят иначе — не потому, что они другие люди, а потому, что их язык иначе устроен?

Гипотеза лингвистической относительности (Сепира — Уорфа) — это предположение о том, что язык, на котором человек говорит, влияет на его мышление и восприятие мира: люди, говорящие на разных языках, до некоторой степени по-разному видят и осмысляют действительность.

У этой гипотезы есть два лица — сильное и мягкое. В сильном виде она утверждает, что язык прямо диктует мышление: чего нет в языке, того человек и помыслить не может. Такой крайний взгляд большинство учёных отвергает — иначе мы никогда не поняли бы чужой язык и не смогли бы перевести ни строчки. Но в мягком виде гипотеза звучит убедительно: язык не запирает мысль в клетку, а лишь подталкивает её, делает одни различия привычными и лёгкими, а другие — трудными и незаметными.

Так спор о зеркале и творце не разрешился окончательно, но сместился к разумной середине: язык и отражает мир, и участвует в том, как мы его видим. А это значит, что за каждым языком скрывается свой особый взгляд на действительность.

Языковая картина мира: у каждого народа своя оптика

Если язык и вправду подкрашивает наше видение, то у разных народов, говорящих на разных языках, должны складываться и разные образы мира. Эту мысль первым ясно высказал немецкий мыслитель Вильгельм фон Гумбольдт ещё в начале XIX века.

Гумбольдт говорил, что каждый язык несёт в себе особое мировидение, свой неповторимый взгляд на вещи. Язык для него — не мёртвый набор ярлыков, а живая деятельность духа, непрерывное творчество народа. И, усваивая с детства родной язык, человек вместе с ним впитывает и заложенную в нём картину мира — сам того не замечая.

Увидеть это проще всего на словах, которые не переводятся. Русская «тоска» — это не совсем печаль, не совсем скука и не совсем грусть; в ней целый оттенок чувства, для которого в других языках нет отдельного слова. Португальская saudade, немецкое Gemütlichkeit, японские понятия о мимолётной красоте — каждое такое слово словно окошко в особый способ чувствовать и видеть. Народ, у которого есть слово для чего-то, замечает это «что-то» яснее и чаще прочих.

Языковая картина мира прячется не только в словах, но и в самой грамматике, причём так глубоко, что мы её не замечаем. Языки, где у предметов есть род, невольно наделяют вещи «мужским» или «женским» характером. Языки, где обязательно указывать, видел ли ты событие сам или знаешь с чужих слов, приучают людей всегда помнить об источнике сведений. Грамматика — это не свод скучных правил, а застывший способ смотреть на мир, доставшийся нам от бесчисленных поколений предков.

Поворот к языку: как философия сделала слово главным

В XX веке случилось событие, которое называют «лингвистическим поворотом». Философы вдруг осознали: почти все их вечные вопросы — о истине, о сознании, о бытии — упираются в язык, ведь и задаём мы их, и отвечаем на них словами. Стало ясно, что, не разобравшись с языком, не разберёшься ни в чём. И язык из служебного средства превратился в главный предмет размышления.

Ключевой фигурой этого поворота стал Людвиг Витгенштейн. Сначала он думал, что язык — это точное отображение мира, картина фактов, и что многие философские споры пусты просто оттого, что язык употребляют неправильно. Но позже он пришёл к совсем иной, куда более живой мысли.

Витгенштейн предложил перестать спрашивать, что слово «означает», и начать смотреть, как оно используется. Значение слова — это его применение, его роль в живой жизни людей. Слово «вода» значит то, что мы с ним делаем: просим пить, предупреждаем об опасности, называем жидкость в стакане. Язык у зрелого Витгенштейна — не застывшая картина мира, а множество живых «игр», у каждой из которых свои правила: шутка, приказ, молитва, приветствие, торг на рынке. Понять слово — значит знать, как в эту игру играть.

Из этой идеи — что словами мы не только описываем мир, но и действуем в нём — выросло целое учение.

Речевые акты: говорить — значит действовать

Мы привыкли думать, что язык служит для описания: слова сообщают, каковы дела. Но философ Джон Остин заметил простую и поразительную вещь: очень часто, произнося что-то, мы не описываем мир, а прямо меняем его.

Речевой акт — это высказывание, рассматриваемое как действие: произнося его, говорящий не просто передаёт сведения, а совершает поступок — обещает, приказывает, просит, извиняется, называет.

Вслушайтесь: «Я обещаю», «Объявляю вас мужем и женой», «Приношу извинения», «Нарекаю этот корабль…». Эти слова ничего не описывают — они делают. Сказав «я обещаю», я не сообщаю о своём обещании, а даю его; самим произнесением создаю новую реальность, которой миг назад не было. Слово оказывается не отражением поступка, а самим поступком.

Теория речевых актов перевернула привычный взгляд на язык. Оказалось, что говорить — это почти всегда что-то делать: убеждать, обижать, ободрять, связывать себя словом. Даже простое сообщение «на улице дождь» может быть предупреждением, отговоркой или просьбой закрыть окно — смотря как, кому и зачем оно сказано. Язык предстал не тихим зеркалом действительности, а мощным орудием, которым мы постоянно вмешиваемся в жизнь — свою и чужую.

Зачем размышлять о природе языка

Может показаться, что все эти тонкости — о знаках, играх и картинах мира — забава для одних философов. Но ценность таких размышлений выходит далеко за стены кабинетов.

Прежде всего, философия языка учит замечать невидимое. Мы плаваем в языке, как рыба в воде, и оттого совсем его не чувствуем — он кажется прозрачным и само собой разумеющимся. А стоит вглядеться, и открывается, что язык вовсе не нейтрален: он исподволь подсказывает, что важно, а что нет, как делить мир на части, что с чем связывать. Тот, кто это понимает, становится зорче — он видит, как словами можно и прояснить мысль, и незаметно подменить её, как реклама и лозунги лепят нужную картину мира прямо у нас в голове.

Для науки и культуры размышление о языке — это ключ к пониманию самого мышления. Ведь мысль и слово сплетены так тесно, что, изучая язык, мы заглядываем в устройство разума. Вопрос о том, можно ли мыслить без слов, есть ли граница между языком и мышлением, ведёт прямиком к тайне человеческого сознания — а это одна из последних великих загадок, ещё не разгаданных наукой.

И наконец, вдумываясь в природу языка, мы яснее видим и самих себя, и других. За каждым языком стоит особый взгляд на мир, а значит, чужой язык — это не просто иной набор слов, а иной способ быть человеком. Учить другой язык — значит примерять другую душу, учиться видеть привычное новыми глазами. В этом и кроется тихое чудо, спрятанное в обыденном слове «дерево»: за лёгким движением воздуха скрывается вся глубина человеческого ума, весь его способ касаться мира. Стоит лишь однажды это расслышать — и язык уже никогда не покажется чем-то простым.