Философия языка и языкознание в Древнем Риме: как латынь стала предметом мысли

Философия языка и языкознание в Древнем Риме

Представьте себе римского оратора на форуме. Толпа гудит, солнце бьёт по мраморным колоннам, и вот он поднимает руку — и наступает тишина. Одним движением голоса, одним точно выбранным словом он способен качнуть настроение сотен людей, склонить суд, решить чью-то судьбу. Для римлянина язык не был безделицей. Латынь для него — это оружие острее меча, инструмент власти, знак принадлежности к великому народу. И потому неудивительно, что народ, покоривший полмира, рано или поздно задумался и о самом слове: откуда оно берётся, как устроено, почему одно звучит правильно, а другое режет слух. Так в Риме родилась своя, особая мысль о языке.

Сразу стоит уловить одну важную черту. Римляне почти не создавали отвлечённых учений ради самих учений — это была не их стихия. Грек мог спорить о природе слова из чистой любви к истине; римлянин же спрашивал о языке потому, что ему нужно было убеждать в суде, писать законы, воспитывать сыновей хорошими ораторами. Мысль о языке в Риме почти всегда была практичной, повёрнутой к делу. И в этом её своеобразие, и в этом же — её сила.

Чтобы понять, как сложилась эта мысль, начать нужно с того, у кого римляне учились, — с греков.

Греческое наследство: с чего всё началось

Римская мысль о языке не выросла на пустом месте. Она пришла из Греции — как почти всё, что касалось наук и философии. Когда Рим покорил греческий мир, случилась удивительная вещь: побеждённые покорили победителей своей учёностью. Образованный римлянин учил греческий, читал греческих философов, а нередко и ездил в Афины доучиваться.

К тому времени греки уже несколько веков размышляли о языке. Ещё Платон в диалоге «Кратил» поставил вопрос, который потом будут обсуждать тысячелетиями: слова связаны с вещами по природе или лишь по людской договорённости? Аристотель разобрал строение высказывания, ввёл части речи, задумался о том, как слово связано с мыслью. А после них за язык взялись две философские школы, которым Рим обязан особенно многим.

Именно стоики сделали для науки о языке больше всех. Они первыми ясно разделили в слове три вещи: сам звук, который мы слышим; смысл, который этот звук несёт; и предмет в мире, о котором идёт речь. Это различение — звучащее слово, его значение и вещь — оказалось таким глубоким, что живёт в науке о языке до сих пор. Стоики же начали всерьёз разбирать части речи и грамматические формы, готовя почву для настоящей грамматики.

Эпикурейцы — последователи философа Эпикура, учившие, что язык возник естественным путём, из природных звуков и потребностей людей, а не был кем-то сознательно придуман или дарован свыше.

Эпикурейцы смотрели на язык иначе, и их взгляд тоже дошёл до Рима. Они считали, что речь родилась сама собой: люди, как и животные, поначалу издавали разные звуки под действием чувств и обстоятельств, а уже потом, ради удобства, договорились закрепить за вещами определённые имена. Этот взгляд на язык как на дитя природы, а не хитрого изобретателя, позже с большой силой изложит римский поэт Лукреций.

Здесь стоит подчеркнуть роль Рима как хранителя и передатчика. Многие сочинения греков о языке до нас не дошли — но дошли их пересказы и переложения у римских авторов. Римляне не только учились у греков, но и сберегли для будущих веков то, что иначе исчезло бы навсегда. Не будь этой кропотливой работы, средневековая Европа осталась бы почти без античной науки о слове.

Люди и слова: главные римские мыслители

У римской мысли о языке есть свои герои — люди, чьи имена стоит знать. Каждый из них подошёл к слову со своей стороны: один как оратор, другой как учёный-собиратель, третий как учитель.

Цицерон: слово как искусство власти

Первым назовём Марка Туллия Цицерона — величайшего оратора Рима и человека, который сделал латынь языком философии. До него о высоких материях писали по-гречески; Цицерон же доказал, что и на латыни можно рассуждать о самом тонком и сложном.

Цицерона язык интересовал прежде всего как искусство убеждать. Он размышлял о том, что делает речь совершенной: как выбрать точное слово, как построить фразу, чтобы она звучала и убеждала, как соединить ясность мысли с красотой звучания. Для него хорошая речь была не украшением, а признаком ясного ума и достойного человека. Кто путано говорит, тот путано мыслит — вот его глубокое убеждение.

Именно Цицерону латынь обязана многими философскими словами. Не находя в родном языке нужного понятия, он сам чеканил новые слова, переводя греческие. Иные из них — «качество», «количество», «сущность» — через латынь вошли потом во все европейские языки. Цицерон, по сути, обогащал язык на ходу, доказывая делом, что латынь ничем не беднее греческого.

Варрон: учёный, разобравший латынь по косточкам

Если Цицерон был мастером живого слова, то Марк Теренций Варрон — первым настоящим учёным-языковедом Рима. Это был человек невероятной учёности, написавший сотни книг почти обо всём на свете. Но для науки о языке важнее всего его огромный труд «О латинском языке».

«О латинском языке» (De lingua Latina) — обширное сочинение Варрона, первое систематическое исследование латыни: её происхождения, словообразования, изменения слов и грамматического строя.

Варрон впервые попытался описать латынь как единое стройное целое. Он разбирал, откуда пошли слова, как они образуются друг от друга, как изменяются по формам. Его занимала этимология — происхождение слов, поиск их первоначального смысла. Пусть многие его догадки о родстве слов сегодня кажутся наивными, важен сам подход: Варрон подошёл к родному языку как исследователь, желающий понять его законы, а не просто им пользоваться.

Квинтилиан: язык как воспитание человека

Третий герой — Марк Фабий Квинтилиан, знаменитый учитель красноречия, чьё имя стало почти нарицательным. Его огромный труд о воспитании оратора — это целая наука о том, как вырастить человека, владеющего словом в совершенстве.

Квинтилиан смотрел на язык глазами педагога. Его волновало, как научить ребёнка правильной, чистой, красивой речи; с чего начать, каких ошибок избегать, как развить чувство языка. Он размышлял о правильности — о том, что считать нормой, образцом, к которому нужно тянуться. И в этом он тоже стал предшественником многого в позднейшей науке о языке, ведь вопрос о языковой норме, о правильном и неправильном, живёт и сегодня.

Как в Риме сложилась грамматика

Из всех даров, что Рим оставил науке о языке, самый прочный — это латинская грамматика. Именно римляне довели до совершенства стройное описание языка по частям, и в этом виде оно прожило почти две тысячи лет.

Само слово и само дело грамматики пришли, конечно, из Греции. Но римляне взяли греческую схему и с завидным упорством приложили её к своему языку, отшлифовав до образцовой ясности.

Грамматика — в античном понимании наука о правильном чтении, письме и построении речи; она описывала части речи, изменение слов и правила их соединения в предложения.

Римские грамматики разложили латынь на части речи — имя, глагол, местоимение, предлог и прочие, — описали, как каждая из них изменяется, вывели правила и исключения. Особенно прославились двое поздних учёных: Донат и Присциан. Их учебники стали настоящими бестселлерами своей эпохи и надолго пережили сам Рим.

Трудно переоценить, чем обернулась эта работа. Учебник Доната был так знаменит, что его имя во многих языках стало обозначать просто «грамматику». А огромное сочинение Присциана веками переписывали от руки в монастырях, по нему учились поколения европейцев. Через эти книги вся Европа усвоила саму привычку описывать язык — делить его на части, искать в нём правила, отличать верное от ошибочного.

Спор о природе слова: два больших вопроса

За практичностью римлян скрывались и настоящие философские споры о языке. Два из них особенно важны — и оба Рим унаследовал от греков, но по-своему прожил и продумал.

Природа или договор: откуда взялись слова

Первый спор — древнейший из всех. Связаны ли слова с вещами по самой их природе или лишь по людскому уговору?

Сторонники «природы» верили, что в слове есть тайное сходство с вещью, которую оно называет: будто бы звучание слова само по себе что-то говорит о предмете. Отсюда — жадный интерес к этимологии, к поиску исконного, «истинного» смысла слов, за которым так увлечённо охотился Варрон. Найти корень слова значило для них приоткрыть саму природу вещи.

Этимология — учение о происхождении слов и их первоначальном значении; в античности её нередко понимали как поиск «истинного», заложенного природой смысла слова.

Сторонники «договора», напротив, полагали, что связь слова и вещи держится лишь на условности. Люди могли бы назвать любую вещь как угодно; важно только, чтобы все понимали друг друга. Этот взгляд особенно ярко выразил поэт-эпикуреец Лукреций в своей великой поэме о природе вещей. Он рисовал живую картину: язык не был кем-то придуман или дарован, он вырос сам, из криков и жестов первобытных людей, из самой их жизни и нужды.

Этот старый спор вовсе не умер вместе с Римом. В обновлённом виде он живёт в науке о языке и сейчас. Современное языкознание в целом встало на сторону «договора»: связь слова и вещи признана условной, ведь одно и то же понятие в разных языках зовётся по-разному. И всё же в языке остаются островки «природного» — слова, подражающие звукам (шелест, грохот, мяуканье), где звучание и вправду откликается на смысл. Древние спорщики, выходит, оба были в чём-то правы.

Порядок или своеволие: аналогия против аномалии

Второй спор тоньше и касается самого устройства языка. Чего в языке больше — стройного порядка или капризных исключений?

Аналогия — принцип, согласно которому язык устроен закономерно и единообразно: похожие слова изменяются по одинаковым образцам, и в языке царит правило.

Аномалия — принцип, подчёркивающий, что язык полон исключений и неправильностей, которые не укладываются в единые правила и держатся на обычае и привычке.

Сторонники аналогии видели в языке разумный порядок. Раз слова изменяются по образцам, значит, язык подчинён правилам, а неправильности можно и нужно исправлять по этим правилам. Такой взгляд толкал к тому, чтобы наводить в языке порядок, приглаживать его, делать более стройным и логичным.

Сторонники аномалии возражали: язык живёт не по логике, а по обычаю. Люди говорят так, как привыкли, а не так, как «правильно» по схеме. И множество слов упрямо не желает укладываться в единые образцы. Значит, языку нельзя навязывать искусственный порядок — надо принимать его таким, каков он есть.

Мудрость римлян проявилась в том, что лучшие из них не встали целиком ни на одну сторону. Тот же Варрон признавал: в языке есть и то и другое — и порядок правил, и своеволие исключений. И это чистая правда. В любом языке уживаются стройные образцы (по которым мы легко образуем новые формы) и упрямые исключения, которые приходится просто заучивать. Спор аналогистов и аномалистов, по сути, впервые нащупал это двойственное устройство языка — сплав закона и обычая.

Что Рим оставил будущему

Рим пал, но его мысль о языке не умерла вместе с ним. Напротив, именно через Рим античное знание о слове перетекло в последующие века и дошло до нас. Стоит проследить эту нить.

Первое и главное наследство — латинская грамматика как образец. Когда Западная империя рухнула, а знание греческого в Европе почти угасло, именно латинские учебники Доната и Присциана остались тем мостиком, по которому античная наука о языке перешла в Средневековье. По ним учились в монастырских школах, их переписывали и толковали. Вся средневековая учёность выросла на этих римских книгах.

Латынь как язык науки — роль, которую латинский язык играл в Европе более тысячи лет после падения Рима: на нём писали учёные, богословы и философы всех народов, и он служил общим языком образованных людей.

Второе наследство — сама латынь, ставшая на века общим языком европейской мысли. Ещё тысячу лет после падения Рима учёные разных стран писали свои труды по-латыни, спорили и переписывались на ней. Латынь связывала народы поверх границ, как некогда общий язык связывал саму империю. А раз языком науки была латынь, то и наука о языке долго строилась на латинском образце — даже когда описывали совсем другие языки.

И всё же перевесила именно польза. Ведь из римской привычки строго и стройно описывать язык выросло со временем всё научное языкознание. Понятие нормы, идея частей речи, сам подход к языку как к предмету, который можно разобрать и описать, — всё это тянется прямой нитью от Варрона, Доната и Присциана к учёным нового времени.

Зачем нам сегодня римская мысль о языке

Может показаться, что все эти древние споры и старые учебники — дело давно минувшее, любопытное лишь историкам. Но ценность римского наследия куда живее, чем кажется.

Прежде всего, оглядываясь на Рим, мы яснее понимаем, откуда взялось само наше умение говорить о языке. Слова, которыми мы каждый день пользуемся в школе и в жизни — «грамматика», «падеж», «глагол», — не свалились с неба. За ними стоит долгий труд живых людей, впервые взявшихся описать свою речь. Знать эту родословную — значит понимать, что даже самое привычное когда-то было открытием.

Для науки и культуры римская мысль о языке — это ключ к пониманию всей европейской традиции. Тысячу лет Европа думала о слове в понятиях, отчеканенных в Риме. Не разобравшись в этом истоке, не поймёшь толком ни средневековую учёность, ни то, как из неё выросло современное языкознание. Рим здесь — не пыльная древность, а живой корень, от которого пошло могучее древо.

И наконец, в самих римских спорах кроется вечно живая мудрость. Вопрос о том, связано ли слово с вещью по природе или по уговору, спор о порядке и своеволии в языке — это ведь и наши вопросы, только в старинном наряде. Меняются века, а язык всё так же остаётся загадкой, над которой стоит думать. Римляне первыми в западном мире соединили любовь к живому, действующему слову с трезвым желанием понять его устройство. И в этом соединении страсти оратора и спокойствия учёного — урок, который не устарел и поныне: язык достоин и того, чтобы им блестяще владеть, и того, чтобы вдумчиво его постигать.