Петербургская лингвистическая школа первой половины XX века: от метода к теории звука

Петербургская лингвистическая школа первой половины XX века

Есть исследовательские традиции, которые вырастают вокруг одной большой идеи. Петербургская школа выросла вокруг иного - вокруг особого взгляда на то, как вообще следует изучать язык. Её родоначальником стал И. А. Бодуэн де Куртенэ, а развили и закрепили его подход два ярких продолжателя - Л. В. Щерба и Е. Д. Поливанов. Чтобы понять, чем эта школа отличалась от других, удобнее начать не с её теорий, а с её метода.

Спор о «живом» и «мёртвом» языке

В 1930-е годы Л. В. Щерба выдвинул претензию, звучавшую для своего времени почти вызывающе. Он утверждал, что многие лингвисты подходят к живым языкам так, будто перед ними мёртвые. Логика такого подхода проста: собрать материал, записать тексты, а затем разобрать их теми же приёмами, какими анализируют латынь или санскрит. Результат, по мнению Щербы, получается плачевный - «мёртвые словари» и «мёртвые грамматики», оторванные от того, как язык живёт в реальности.

Альтернативу учёный видел в другом отношении к материалу. Факты языка нужно осмыслять не сами по себе, а спроецированными на среду, на окружающую действительность - то есть через «живую» речь. Для этого явления Щерба предлагал термин «живой говор», хотя пользовался им не вполне последовательно. Здесь же он вводит понятие «речевая деятельность», понимая под ним и говорение, и понимание. По сути, речь у него идёт о том, что современная наука назвала бы дискурсом, - но самого этого слова Щерба ещё не употребляет, оперируя парой «живой язык» против языка «мёртвого».

Лингвистический эксперимент как инструмент

Из этой методологической позиции естественно вырос главный практический приём школы - лингвистический эксперимент, который Щерба разрабатывал на протяжении 1930-х годов.

Суть его такова. Исследователь заранее строит некоторое предположение - о смысле слова, о его форме, о допустимом словоупотреблении или способе образования формы. Дальше начинается проверка: можно ли, опираясь на это правило, произнести ряд разных фраз, причём таких фраз можно придумать сколько угодно. Если правило работает - гипотеза подтверждается. Именно в этой возможности проверять свои догадки на живом материале и заключалось, по Щербе, теоретическое преимущество работы с живыми языками перед мёртвыми.

Фонема: минимальная единица, за которой стоит смысл

Тот же интерес к живой речи привёл школу к её самому известному достижению - учению о фонеме. Отправной точкой послужило простое наблюдение Щербы: в потоке речи звучит куда больше разнообразных звуков, чем нам кажется. Однако в каждом отдельном языке всё это многообразие сводится к небольшому набору звуковых типов, способных различать слова и их формы, а значит - служить общению. Такие звуковые типы Щерба и назвал фонемами.

Развивая эту мысль, Л. Г. Зиндер дал фонеме отчётливое определение: это наименьшая звуковая единица языка, которая может выступать носителем смысла и необходима для различения слов и словоформ. Важно, что связь фонемы со значением - потенциальная: носитель языка без труда вычленяет эти единицы из сплошного речевого потока. Сама возможность выделить такие минимальные элементы заложена в природе языка, устроенного членораздельно, а идею потенциальной связи фонемы со значением первым высказал именно Щерба.

Отсюда - тезис об автономности фонемы. Проявляется она в повседневных, хорошо знакомых каждому вещах. Мы легко членим на фонемы совершенно незнакомое слово; свободно создаём новые слова, включая аббревиатуры; заменяем непривычные звуки заимствований звуками родного языка. Ещё одно свидетельство автономии - сама возможность записывать звуки буквами в звуковом письме.

Аллофоны и тонкая грань произношения

Фонема существует не в одиночестве, а в своих вариантах - аллофонах. Их же называют оттенками фонем, поэтому в разных работах эти термины выступают как равнозначные. Тонкость в том, что рядовой носитель языка обычно даже не осознаёт, что одна и та же фонема в разных позициях звучит по-разному. Зато он мгновенно улавливает акцент - неточное произношение аллофонов у того, для кого язык не родной. При этом подмена одного аллофона другим смысла слова не меняет.

Типичными, или основными, аллофонами Щерба считал те, что меньше зависят от звукового окружения. Но здесь его теория предостерегает от распространённой ошибки - будто основной аллофон и есть сама фонема. Если принять это всерьёз, придётся допустить, что остальные аллофоны существуют отдельно от фонемы, а такое невозможно: фонема и её аллофоны неотделимы друг от друга.

Из этого различения вырастает и стройная система норм. У каждого уровня произношения своя мера правильности: фонемный состав слов регулируется орфоэпией (норма фонемная), а реализация конкретных комбинаторно-позиционных аллофонов в устной речи - орфофонией (норма фонетическая).

Всё это составило ядро концепции Санкт-Петербургской (Ленинградской) фонологической школы. К её ключевым положениям относят понимание звука речи как формы существования фонемы; теорию различительной функции фонемы (Л. В. Щерба, Л. Г. Зиндер); теорию оттенков фонемы, то есть комбинаторных звуков (С. И. Бернштейн, Л. В. Бондарко); теорию дифференциальных признаков и чередований (М. И. Матусевич, Л. В. Бондарко, Л. Г. Зиндер); а также учение о позиции нейтрализации и о фонеме как члене системы противопоставлений (Л. Г. Зиндер, Л. В. Бондарко).

Язык как игра: от звука к речевому творчеству

Понятие «игры», однажды введённое Щербой применительно к работе речевого механизма, оказалось на удивление плодотворным. Интерес к языковой игре стал ещё одной приметой Петербургской школы, и подступалась она к этому явлению через тот же лингвистический эксперимент.

Уже в трудах Щербы, по сути, описаны и природа языковой игры, и её механизм, и её перспективы. У неё есть своё непременное условие - коммуникативное равенство собеседников. Адресат должен располагать такой же языковой и коммуникативной компетенцией, что и говорящий: только тогда он сумеет верно понять, расшифровать, декодировать заложенные в высказывании прагматические ходы. Если это равенство соблюдено, то и намеренное манипулирование языком в игровых целях приносит именно тот результат, на который рассчитывал говорящий.

Так замыкается внутренняя логика всей школы. Начав с требования изучать язык как живое, дышащее явление, петербургские лингвисты пришли и к строгой теории фонемы, и к тонкому анализу речевого творчества. Метод, теория звука и учение об игре оказались не разными сюжетами, а тремя гранями одного целостного взгляда на язык.